ПРОЕКТ АРС-ПРЕСС: ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ 100?
Юрий Авдеев о времени и о себе

Сильный, энергичный и романтичный – так отзывались о нём коллеги.
Ему было уже за 80. Казалось бы, пора и отдохнуть, но Юрий Дмитриевич Авдеев не мог сидеть без дела. Продолжал много работать, ездить в командировки, находить новых героев и снова и снова снимать своё любимое документальное кино.

Заслуженный работник культуры России, член двух творческих союзов – Союза журналистов и Союза кинематографистов, лауреат Государственной премии РФ в области киноискусства Юрий Дмитриевич Авдеев ушёл из жизни в конце нынешней зимы, оставив после себя множество рабочих видеоматериалов, записей, рукописных заметок, набросков.

…Пытаясь привести в порядок личный архив, что-то листая, перечитывая, просматривая и прослушивая на всяких там носителях, я обнаружил, что ни о какой моей скромности не может быть и речи. Её у меня нет… Во всём когда-либо написанном мной о других я постоянно норовил что-то рассказать о себе и о своём времени, нанизывая на стержни сценариев своих фильмов документальные поучительные истории…

…В роду моём, насколько мне известно, не было ни писателей, ни поэтов, ни музыкантов, ни художников. Были земледельцы, каменотёсы, строители, шахтёры и во множественном числе люди военные.
Мне не повезло, военным я не стал. О чём сожалею до сих пор.

Во время работы над телефильмом о пограничниках ещё в далёкие восьмидесятые мне довелось общаться с командующим погранвойсками. От него я и узнал, что у них обязателен учёт генетических особенностей, заложенных в человеке самой природой… В глухих труднодоступных районах во все времена охрана границы доверялась потомственным охотникам. И существует (это не секрет) даже база данных с обозначением мест, где в России родятся люди, наиболее приспособленные к особенностям погранслужбы…
Мой родной дядя Лёша, мамин брат, в сорок первом погиб на Западной границе и покоится в братской могиле в Белоруссии. Была ли у него некая генетическая предрасположенность к погранслужбе, я не знаю. Но верное служение Отечеству и чувство долга и у меня самые что ни есть природные…

…Летом 1943 года в Курском военном госпитале, выковырнув из меня полтора десятка осколков, военврач успокоил мою маму, что жить я буду, но зрение можно спасти, если удастся срочно увезти меня в Москву. Туда, в глазной институт, отправляли офицера, с которым я, шестилетний ребёнок, оказался в одной палате.
Что было дальше, я знаю от матери. Якобы сам командующий дал разрешение взять вместе с офицером ещё и женщину с искалеченным ребёнком. Предстояло за одну короткую летнюю ночь добраться до Москвы. А поскольку Орёл ещё оставался в руках немцев, ехали, надо полагать, не самой короткой дорогой.

А теперь о том, что же со мной случилось. Курск был освобождён ещё в начале февраля. А весной в нём – разрушенном бомбёжками, изрытом окопами – начали попадаться неизвестно откуда взявшиеся яркие детские игрушки, книжки, коробки с цветными карандашами.

На зенитной площадке в конце нашего переулка мы – трое малышей – и нашли большую и красивую детскую игрушку. Это была бабочка с выпуклыми глазами и длинными усиками. Как потом выяснилось – «прощальный подарок» нам, русским пацанам, от фашистов.

Кто-то из нас потянул бабочку за усы, она зажужжала и взорвалась.

Потом мне рассказали, что самый младший из нас погиб сразу, он прижимал «игрушку» к груди. А я, окровавленный, пытался убежать. А потом упал…

В Москве в глазном институте имени великого немецкого учёного Германа Гельмгольца спасли-таки один мой глаз. И я остался зрячим.

Но маму предупредили, что возле зрительного нерва у меня остался неоперабельный микроскопический осколочек. Сущая пылинка, извлекать которую нежелательно. Слишком велик риск. Но если я буду беречься – не делать резких движений, не бегать, не прыгать, не перенапрягаться умственно и физически, то место в жизни для меня, конечно же, найдётся.

Так участь моя была предрешена.

Когда с меня – живой куклы – сняли бинты и дали глянуть на себя в зеркало, я понял, что я уже не я, а кто-то другой. И этот, который другой, должен в соответствии со всеми советами, оставаться жалким и беспомощным навсегда, сколько бы лет мне ни исполнялось. Что я всегда буду вызывать сочувствие у людей сердобольных и чувство превосходства у людей бессердечных.

Меня до того запугали опасностями, которые будут подстерегать на каждом шагу, что мне теперь оставалось одно: на всё это наплевать и перестать всего бояться. Нечего мне сострадать. Поблажек мне не надо. Но и моим обидчикам несдобровать. Таковым было моё тайное ЕДИНОГЛАЗНОЕ решение…

Что со мной будет на самом деле, если я перестану всего бояться? Смогу ли я постоять за себя? Тем более вступиться за кого-то, рискуя своей жизнью?
Об этом я собирался подумать потом, когда отец вернётся с войны…

…В Курске, в родительском доме, где живут мои внуки со своими родителями, лежат в коробочках медали их прадеда «За взятие Кёнигсберга», «За победу над Германией» и награда их прабабушки – тоже за Победу, «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны».

Отец вернулся с войны хворым, но меня воспитывал правильно. И если брался за ремень, так чтобы поточить, поправить бритву-опаску. А если порой с этим ремнём он пытался меня догнать, чтобы наказать, это я вспоминаю с каким-то нежным чувством. Я прятался на чердаке, писал там впотьмах роман о первой любви, потом зарывал его в опилки и спускался вниз.

С отцом у нас было полное мужское взаимопонимание. Я точно знал, когда у него рука на меня точно не поднимется. И что гроза миновала…

А моя мама… Добрейшей души человек, настрадавшаяся, натерпевшаяся от моей несносности, однажды поколотила меня так, что я на самом деле чуть не помер. Помню её слова: «Лучше я убью тебя сама, чем люди скажут, что сын учительницы стал вором…»

Тот зритель, кто видел мой трёхсерийный фильм «В поисках тёплого дома» о судьбе ребятишек, брошенных родителями и спасаемых чужими людьми, может быть, помнит, что я там успел похвалиться своими замечательными родителями. Кстати сказать, только один из пятерых ребятишек-«брошенок» стал настоящим человеком. Причём человеком военным… Хотя, скорее всего, и стал человеком потому, что попал в Суворовское училище, а не в детский дом…

…Должен заметить, что зря в армию не берут одноглазых. Когда я это говорю, фельдмаршал Кутузов подмигивает мне с портрета. В армию и другие силовые структуры, которым доверено защищать Отечество и стоять на страже его интересов, нельзя допускать безголовых и безразличных. У всех остальных есть шанс, даже смолоду наломав дров, впоследствии выдуриться.

Державин, первый российский министр юстиции, догадывается, что это я о нём. В своём будущем фильме я непременно вернусь к его персоне и расскажу кое-что малоизвестное. В назидание потомкам, которые больше знают Державина как российского поэта, который Пушкина «заметил и в гроб сходя благословил». И меньше как государственного деятеля, который, «не прогибаясь» перед императором, высказал в стихах, что думает о властителях и судьях – своих современниках. И дал несколько полезных советов, весьма актуальных и в наши дни:

Ваш долг есть сохранять законы,
На лица сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять.
Ваш долг – спасать от бед невинных,
Несчастным подавать покров.
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков…

Я думаю, в судьбе Державина немалую роль сыграло то, что в его фамилии слово «держава» звучало музыкой в ушах императора. Хотя смолоду Гаврила Державин весьма огорчил свою мать тем, что прокутил в столице деньги, которые она дала ему на покупку в собственность земли на чернозёмном юге Вятской губернии…