Чичаз, Лёнчик…

Тут мне Школьник как-то электронку сбросил. Я, мол, задумал  папку  моих авторов и коллег собрать, – где  родились, учились, работали? В общем, ху из ху, мистер Вовчик, и как ты до такой жизни  докатился? 

А у меня температура под сорок, и весь я, как тот космонавт перед стартом, в поту, трубках, проводах, датчиках и острой болью, от которой даже тройная доза оптальгина не спасает. И доктора – такие умные: «Вы, уважаемый, нам тут не рассказывайте, что у вас химический ожог, у вас целлюлит, вызванный обострением сахарного диабета. А ожог, который мы в упор не видим, может развиваться на фоне диабета». Ну и как вам, господа евреи, эта логика: скачки сахара вызывают ожог, а не ожог вызывает скачок сахара? Стоят мои «кандидаты в доктора» в сторонке, поглядывают на меня, шепчутся на своем птичьем языке, никак не могут решить, лечить меня или оставить еще немного полюбоваться на их бардак.

А Школьник просит живой текст. И фотографии, «такие живые»…

Чичаз, Лёнчик. Вот только со своего эшафота сползу и трусы натяну! Пробовал я как-то сам на себя характеристику написать – ни фига у меня из этой затеи не получилось.

Хотя… Вот только кто бы мне подушку поправил…

Моим наставником в журналистике был Корсунский Ефим Матвеевич – дядька вредный, но Газетчик!

– У репортера, – говорил он, – есть всего одна причина не сдать материал в номер: смерть.

– Да, – подначивал я его, смерть причина уважительная.

– Нет, не уважительная, – заводился Корсунский, – потому что настоящий репортер  должен ради читателя выжить! Любой ценой! Выжить и донести! А потом… Потом он может уходить, и, если ему так невтерпеж, даже лечь на амбразуру. Но только потом!

Лишь со временем, постепенно, до меня, девятнадцатилетнего парня, пришедшего в газету «с улицы», начал доходить смысл сказанного моим наставником. А «Жив ты или помер, главное чтоб в номер, материал успел свой передать» – стало смыслом моей кочевой жизни. Я не пафосно пишу? Ты уж меня прости, дорогой Читатель, если что не так. Но так уж получается, что по-другому не получается.

Я и в Израиль-то попал по этой причине – спасал свою еще ненаписанную книгу. Как время показало, не зря. Юрий Щекочихин, Александр Литвиненко, Анна Политковская… Какие имена! Наверное, она не совсем хороша, но тысячи людей ее уже прочли и будут читать.

22 июня 2019 г.

Но так уж получилось, что эта Лёнина задумка так задумкой и осталась. Хотя, кто знает, может быть, хранит его компьютер или ящик письменного стола какие-то записи на эту тему? А вчера Лёни не стало… И надо бы что-то написать, а в башке пусто. Наверное, потому, что Лёню я видел в предпоследний раз, всего пару минут, где-то в конце восьмидесятых. Так что в памяти моей он остался таким, каким я его знал в семидесятые.  В последний раз мы виделись 25 мая, менее чем за месяц… Приезжал к нему в больницу под Иерусалим. Лёня тогда уже был очень плох, но таким я его почти не запомнил, не хотел запоминать.

В первый раз я увидел Лёню, когда, вернувшись из очередной командировки, задержался вечером в редакции. В одном из кабинетов перед группой молодых людей выступал молодой человек, чем-то напоминающего пижона, в пиджаке и при галстуке.

– Что за гусь? – поинтересовался я у кого-то из редакционных.

– Наш новый сотрудник,  поэт Леонид Школьник, проводит семинар молодых литераторов.

Начинал Лёня с отдела культуры. Собирал по телефону информацию, выезжал на богемные мероприятия, весь всегда наутюженный и зафокстроченный. А тут 1974 год, всесоюзная ударная комсомольская стройка – БАМ, если кто не в курсе. И от нашей области сформирован на БАМ отряд молодых добровольцев плотников. Так надо же рассказать людям об этом событии! А кого посылать, если средний возраст штерновцев уже перевалил пенсионный рубеж?  Тут-то я Лёню и увидел, без пиджака и галстука, в кирзовых сапогах и с брезентовым рюкзаком.  Таким он мне понравился больше.

В общем, свела нас нелегкая под насквозь намокшим от проливного дождя брезентовым пологом палатки на берегу таежной реки Меун, что в Амурской области, в одной из изыскательских партий института «Мосгипротранс».  Искала та партия место под будущий железнодорожный мост через Меун. Ну а под дождем какая может быть работа? Материала полные блокноты, фотографии нащелканы, надо вылетать в другие партии, так погода нелетная и холодно, вечная мерзлота, говорят, под нами.

Лёне хорошо. Он поэт. Пишущий журналист. Свежие впечатления и прочая хрень навевают на его творческую натуру яркие образы и сказочные темы, работать может и в таких условиях. А каково мне, с моими фотоаппаратами?  От безделья, глядя на Лёню, достаю блокнот и крапаю:

Стройные березы

на берегу Меуна

Шелестом листвы

приветствуют ребят.

Лагерь изыскателей

раскинулся под ними,

Серых и зеленых палаток ряд.

А ноги шагают устало.

Тренога в руках

вещмешок за спиной.

Без крика «ура»,

батальонного  флага,

А все же – солдаты,

и все это – бой.

Сую Лёне блокнот: «Зацени».

Лёня, разобравшись в моих каракулях, выдает: «Ноги, тренога. Плохо. Хоть и родился ты с Шуриком в один день, но штиль не тот».  «С каким Шуриком?», – спрашиваю. – «С Пушкиным».

24 июня 2019 г.

И еще один подобный случай, который я часто, рассказывая что-то о Лёне, вспоминаю. Дело было тоже на БАМе, во время одного из перелетов на борту старенького МИ-4, до отказа груженного продуктами, инструментами, какими-то приборами и взрывчаткой. Летим мы, значит, над тайгой. Кроме нас с Лёней какой-то бородатый спящий мужик с пистолетом в кобуре.  А лететь долго. Лёня, как обычно, колдует над своим блокнотом, ну и я ему подражая.

Смотрю в иллюминатор

и вижу поезда,

Которые когда-то

должны прийти сюда.

Шикарные вокзалы,

большие города,

Красивые кварталы

и лебеди в прудах.

Для полного комплекта,

чтоб было веселей,

Нам не хватает летом

веселых лебедей.

Позже, прочитав этот «опус», Лёня слегка исправит два последних слова…

Поездили мы с Лёней в командировки, покочевали на славу. Бывало, вечером, в каком-то ресторанчике, Лёня учил меня пить водку, а на следующий день мы с ним в том же ресторанчике обедали на последние пятьдесят копеек… Заходим в ресторан и выбираем столик, на котором больше всего нарезанного хлеба. Заказываем две по сто грамм сметаны и два чая, в сумме получается меньше полтинника. От сдачи по-барски отказываемся. Чуть не забыл. Есть это нужно было так. Крошишь в стакан со сметаной хлеб, благо он был бесплатным, затем ложечкой, стараясь не смешивать хлеб со сметаной (так можно подольше растянуть удовольствие), вылавливаешь ломтики хлеба и запиваешь это все чаем. Вкуснятина!

Я пишу о Лёне так, потому что в таких случаях о человеке пишут что-то высокопарно и серьезно, и таких слов, думаю, будет написано немало. Я же хотел показать уважаемому  Читателю простого работягу-журналиста – «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете».

О карьерном росте Леонида Школьника на профессиональном поприще напишут и без меня. Я же хочу  немного рассказать о его последнем детище – международном интернет-журнале «Мы Здесь», которых было выпущено 581 номер. Это  уникальное издание, которое сильно отличается от подобных сетевых СМИ. Уникально оно тем, что создано было фактически одним человеком, без команды, без какого-то финансового вливания, буквально на голом месте. Впрочем, я ошибаюсь, команда у Лёни была. Только была она разбросана по всему миру, ее еще нужно было собрать.  Эту команду, состоящую из многих десятков людей, представителей разных стран и профессий, разных по возрасту, миросозерцанию и даже мировоззрению объединяло то, что состояла она из людей неравнодушных, творческих и бескорыстных, и я счастлив тем, что оказался среди них.

Вчера, на похоронах Лёни, в Иерусалиме, звучали слова о том, что со смертью основателя журнал «Мы Здесь» не должен кануть в Лету. В подтексте этих речей слышалось: «Незаменимых людей нет». Я же с этим не согласен. Незаменимые люди есть. Мы только понимаем это, когда они уходят.

Владимир Дертко, Израиль