ПРОЩАНИЕ С АНГЕЛАМИ

ПРОЩАНИЕ С АНГЕЛАМИ

Газета "Вятский край"

Ирина КУШОВА

Совсем простая история про обыкновенную бабушку, на которую похожи многие. Только в этой - больше тепла и света, и она, кажется, знает ответ на главный вопрос: зачем мы явились в этот мир?

Тайна, которую никто не видит
Елена Михайловна Ларина пишет мне в редакцию исключительно по праздникам. Присылает много лет подряд открыточки в длинных узких конвертах. Почерк у нее разборчивый, как у учительницы. Слова добрые. Я таких не заслуживаю, но адреса обратного Елена Михайловна не оставляет. И потому возможности ответить на ее доброту у меня нет. И вдруг она мне позвонила: “Приезжайте, - попросила, - у меня беда. Соседи грозятся выселить из квартиры”.
Я очень долго ждала этой встречи. Года три, наверное. И вот сидим на “хрущевской” кухоньке. Пьем чай с невиданным вареньем золотого цвета. “Из персиков? - гадаю я. - Из абрикосов?” “Из тыквы, - уточняет Елена Михайловна, - откуда у пенсионерки деньги на заморские фрукты?” Глядит грустно. Я не выдерживаю этого взгляда.
Вокруг меня ходят коты. Коты вальяжные и красивые невероятно. Кот Артос. Кот Роман. Кот Сеня. Кот Ларик. Всего их семь. Да еще четыре собаки - хроменькие, седые, полуслепые. Бедность вокруг удивительная. И чистота тоже удивительная. “За что на вас соседи-то жалуются, Елена Михайловна?” “Говорят, запах ужасный от животных, не любят они нас. А куда нам деваться? Старые мы, больные. Мне тут одна мама молоденькая посоветовала - а вы своих кошек усыпите. Она мне говорит, а рядом сынок ее стоит, слушает. А я думаю: бедная ты мама! Лет через сорок Димочка твой тебя тоже предложит усыпить - материнское слово в детской душе прорастает скоро”.
Пенсия у Елены Михайловны почти четыре тысячи. За квартиру она платит исправно, в первую очередь. На остальные деньги покупает книги, таблетки и еду для животных. Стареньким котам и собакам полагается мясо, рыбка и геркулесовая каша. Елена Михайловна варит для них похлебку в пятилитровой кастрюле. Что останется - доедает сама. Тем и живет. Такая душа - настоящее сокровище для Бога и людей. Но люди этого не понимают. Тайну эту не видят. Они пишут и звонят в ЖЭК. Жалуются на “вредоносный запах”. Говорят, что он хуже, чем от биохимзавода. Требуют выселения “зловонной соседки”. Злыдни... “Они хорошие. Они ангелы, - не соглашается со мной старушка, - и где мне, грешной, понять их. Раньше могла, а теперь, видать, разучилась с людьми разговаривать”.

Рубчики на сердце
Раньше - это двадцать лет назад. Когда Елена Михайловна работала фельдшером в деревне. Кабинетик - чистенький, маленький, в одно оконце. Стеклянный шкафчик с инструментами. Кушетка, клеенка. Вот ее фельдшерские владения. Бегала по поселку по вызовам до ночи - машины-то не давали. Чужое страдание, как свое. Каждый умерший больной - рубчиком на сердце. За сорок лет работы вся душа в этих рубчиках. И боль такая - не выдержать. Но то, что многие из деревенских ребятишек потом кто в Ижевск, кто в Горький поехали поступать в медицинский, во многом Елены Михайловны за¬слуга. Она в поселке едва ли не самым главным человеком считалась. Любили ее очень. А жила она скромненько. Растила сына Толика. Он после десятилетки в Киров подался, подрядился работать к “фирмачу”, резко пошел в гору, купил квартиру и завел свое дело. Процветал. За советом и деньгами к нему приезжали деловые люди аж из Москвы. Он не отказывал никому. Такая звезда над ним счастливая стояла. Перевез к себе из деревни маму. И сидела Елена Михайловна в городском дому, как кукушка в часах. Смиренная. Кроткая. На каждый вопрос - ответ один: “Делай, как хочешь, сынок”. Кастрюльки. Рубашки. Магазины, в которых продукты подешевле, - так и не разучилась экономить. Конечно, расстраивалась. От городского своего “счастья” плакала каждый день. Сын сердился: “Чего тебе не хватает? Живешь в достатке, в уважении и почитании”. “Ангел, - вздыхает Елена Михайловна, - и как у меня, грешной, такой ангел мог родиться и вырасти?”
Сын собирал картины - тут пейзаж, там портрет, здесь натюрморт. Все по стенам. А Елена Михайловна в своей комнате повесила иконочки - недорогие, картонные. Ходила тайком в Серафимовский собор. Ночами читала книги о великих подвижниках благочестия. Особенно любила Серафима Саровского. “Господь намерения целует, - улыбается, - хотелось мне съездить в Дивеево, и съездила. Пять раз уже. Пришло мое время. А дальше...”
А дальше она упросила сына отселить ее от себя, чтобы начать жизнь с нуля и под Толиковыми удачливыми ногами не путаться: “Зачем тебе, мой ангел, мои старческие слезы, мои иконы, мои болезни? Ты на меня смотришь, небось, крутишь пальцем у виска. А вслух ни о чем плохом не скажешь - совестливый очень. Дом у тебя сердечный, теплый. Только я в нем не могу больше”.
Толик купил ей однокомнатную “хрущевку”. Тридцать квадратных метров, совмещенный санузел, пятый этаж. Экзотика! И остались у Елены Михайловны вечера да воспоминания: как была она складненькой проворной фельдшерицей, как замуж выходила за хромого гармониста Алешу. “За колченогого-то зачем, Лена?” - сердилась мама, и сердце ее от горя стучало громко, на всю деревню. “Я люблю его, мама”. Она его и вправду любила. Еще в детстве плакала, когда проходила мимо его дома с ситцевыми занавесочками. Там, на крылечке, сидел тоненький мальчик, который не играл с ними ни в какие игры. А как подрос, и на крылечко выходить перестал - стеснялся. Его возили по врачам, и врачи разводили руками - ДЦП. И дружил Алеша только с книгами да гармошкой. Мама не знала, что дочка ее Лена сама сделала Алеше предложение: “Возьми меня замуж!” “Так я ж хромой. Ты за Ваньку Болотова иди, он на пилораме работает, тягает бревна в два раза больше себя - вот это мужик!” И все равно они поженились. Потом Толик родился. А потом... Потом Алеша заболел. Увезли его на вертолете в город, прооперировали. Но поздно, видать, было...
И надо было перенести эту смерть и благословить свою вдовью долю. Она осталась жить на правах сильной. Сама чинила утюг и забор, сама вкручивала лампочки, с Толиком на пустыре в футбол играла - папу заменяла. А как мама - вязала кружевные салфеточки на стол, садила в огороде гладиолусы, курам “цыпа-цыпа” говорила. Как все... Глядела на мир чистыми глазами. У нее и тогда было много кошек - пять. Соседи смеялись: “Какая тебе, Лен, польза от кошаков? Ты лучше корову заведи, хоть с молоком будешь”. “От кошаков радость. Они все понимают. Когда Алеша болел, Серка с Бусей его грели. Лягут в изголовье и боль из него вытягивают. Потом дышат тяжело, будто от непосильной работы. И когда Алеши не стало, Серка, любимец его, в лес ушел и не вернулся. Умер от горя”.
А пришла пора уезжать из деревни, Толик условие поставил: “Мать, котов с собой не бери. Они к вольной жизни приучены”. Елена Михайловна было согласилась - город, восьмой этаж, а у нее кошки деревенские. Всех пристроила по соседям. Надо ехать - заревела на всю деревню: “Не оставлю, сынок, своих кошаков. Не поеду без них. Здесь останусь. Ты к нам в гости будешь наведываться, а мы тебя у калиточки поджидать. Егоровна, слышь, неси Тишку. Петровна, выпускай Персика, остаюсь я”. Толик сначала набычился, потом махнул рукой: “Забирай, мать, своих кошаков”.

Страничка из «той» жизни
Так и жили. А потом заболела Елена Михайловна болезнью, от которой любимые ее коты вылечить не могли, как ни старались. Горстями ела таблетки. Ходила по дому на ватных ногах. Мерзла всегда. Лежала месяцами в больнице. Смотрела на сына сквозь окно: “Все хорошо, Толик”. А сама уж и есть не могла.
Соседка по палате сказала: “Езжай в Великорецкое. Попроси святителя Николая о помощи. Окунись в купель. Мне тоже говорили - года не наживу. А я уж седьмой скриплю. Каждое лето - крестным ходом. Святитель Николай меня туда ведет. Я одну женщину знала - она после “химии” облысела. Тощая стала, как скелет. Уехала в Великорецкое. Год у тамошних бабушек жила. Когда в город назад уезжала, у нее коса толще шеи наросла. И щеки румяные - исцелилась! Езжай, Михайловна!”
Уехала. Молилась о чуде. Верила, что оно обязательно произойдет, что купель с ледяной водой - ее единственное лекарство от болезни. Просила в молитве об исцелении. И - вот чудо! - приутихла болезнь. Сделали Елене Михайловне операцию - удачно. Жизнь просветлела. Отныне каждый год в июне - крестным ходом, в белом платочке, белой кофточке, как на праздник. Только нынче первый крестный ход, который Елена Михайловна пропустила. Ноги подвели. Распухли. Не ступить на них. И кот Артос заболел. Кот старый. Ему 18 лет, он еще из “той жизни”. Елена Михайловна носит его на руках и баюкает, как ребенка. И передо мной извиняется: мол, пригласила журналистку, а рассказать не знает о чем, такая жизнь скучная, когда не умеешь ни доказывать, ни ссориться, ни бороться.
Она так и осталась деревенской фельдшерицей. Совсем простая. Отходчивая. Душевная. Людей любит. И ее люди любят. Все. Кроме соседей. Наверное, они просто не умеют жить, как Елена Михайловна. Не привыкли. И Толик другой с годами стал. Женился. На сущем ангеле. Правда, невестка Елену Михайловну в гости не зовет и сама к ней не ходит. Старушка услышала однажды, как она Толику шепотом говорит: “Пускай твоя мама к нам не ходит. Я боюсь. У нее рак, она, наверное, заразная”. И в тот же миг проблема родства отмерла сама собой. Елена Михайловна не стала спорить с красивой девочкой, она даже не сказала ей: “Ты не человек”. Просто уехала к себе на пятый этаж «хрущевки». Хотела выпить уксус. Но в самый последний момент подумала - а как же коты? Кто будет варить для них геркулес? А еще четыре собаки, подобранные, когда им, собакам, было трудно жить. Да и ей не легче.
И она снова окунулась в жизнь. И молится за свою подружку по онкологической палате Максимовну. И за Сергеевну, которая тоже умерла. И за добрых людей, которые купили одинокой нищей Сергеевне красивое платье, и в нем она отправилась в Царствие Небесное. За врачей молится. И за весь мир. Даже за соседей, хотя они совсем недобрые. Ну так ведь всякое бывает в жизни. Всякие люди. И Елена Михайловна хочет жить среди них долго и счастливо. Несмотря на свои 75 лет. Она говорит хорошие ободряющие слова. Я понимаю, что она говорит их для меня. Учит молитве, которую надо читать, когда оставляют силы: “Госпоже Богородице, помилуй мя, грешную, и в добродетели укрепи и соблюди мя, да наглая смерть не похитит мя неготовую, и доведи мя, Дево, Царствия Божия”.
А разные колкости и непонимание среди людей - какие же это, в сущности, пустяки. В самое тяжелое время надо тоже жить достойно. Так просто из этой жизни никого не отпускают. Елену Михайловну держат коты. Они выцарапывают ее своими слабыми лапками из хищных лап смерти. Они просиживают у ее кровати, как самые надежные врачи, если она вдруг заболеет. Они вместе с ней балансируют между горем и радостью, и она не может, не имеет права уйти из жизни раньше них. А соседи? “Что ж, они молодые, а я старая. Им осталось терпеть меня совсем недолго. И, если честно, я поражаюсь их ангельскому терпению и понимаю, почему они жалуются на меня и моих котов. К сожалению, люди не любят тех, кто на них не похож”.
... Вечером нахожу в своей сумке маленькую иконку. Казанская Божия Матерь. Заступница усердная - подарок от Елены Михайловны. Положила, чтобы я не заметила. А утром она позвонила мне и сказала, чтобы я не грустила и не жалела ее. И прочитала стихи. Очень хорошие - верные и глубокие. “А кто их сочинил-то?” “Так я и сочинила. Кто же за меня мои стихи сочинять будет?” И положила трубку.