Маяковский советовал владимирцам учиться у Пушкина

25 июня 1927 года стало особенным днём для всех жителей Владимира. Город посетил поэт, драматург, киносценарист, киноактёр и художник Владимир Маяковский. Газета «Призыв» систематически знакомила влади­мирцев с его стихами, а некоторые из них бы­ли впервые опубликованы именно на ее страницах. Например, антирелигиозные стихотворения «Про Фёклу, Акулину, корову и бога», «Ни знахарство, ни бла­годать бога в болезни не подмога» и «Радиоагитатор». 9 июня 1927 года опять же газета «Призыв» сообщила о приезде поэта с мировой славой:

«В скором времени во Владимире состоится лекция Владимира Маяковского на тему: «Лицо левой литературы». Товарищ Маяковский прочтет также свои стихи и ответит на вопросы аудитории».

Сохранились воспоминания участников творческой группы «Молодая гвардия», организованной при комсомольской газете «Красная молодежь». Литгрупповцы Павел Лосев и Виктор Полторацкий, ставшие позднее известными литераторами, членами Союза писателей СССР, лично общались с великим поэтом и присутствовали на его выступлении во Владимире. Их произведения, словно машина времени, позволяют перенестись на 90 лет назад, чтобы «живьем» увидеть Владимира Маяковского.

«Устало пропыхтел мимо нас паровоз. Остановились вагоны. Мелькнуло знакомое по портретам лицо Маяковского. Он спрыгивает с подножки оживленный, богатырски высокий, с неизменной папиросой в зубах. Не без робости, не без смущения подходим к нему. Представляемся, как местные литераторы, сбивчиво просим – «встретиться с нами, поговорить».

– Да ведь мы уже встретились, товарищи, – улыбается Владимир Владимирович. – А насчет поговорить, давайте ко мне в гостиницу. Согласны?

Нанимаем извозчика. Добираемся до гостиницы. Владимир Владимирович только что умылся с дороги, держит в руках полотенце.

– Тут, в номере, чертовски пахнет непростиранными простынями, – говорит он нам. – Пойдемте-ка на свежий воздух. Кстати, вы мне и ваш чудный град покажете.

С крутизны Пушкинского парка открывается изумительный вид на заклязьминские просторы. Маяковский долго любуется, молча опершись на железную решетку. Затем шутит:

– А церквей у вас, товарищи, ей-богу, многовато. Куда ни плюнь, в золотую маковину попадешь. Непременно!

И уже серьезно спрашивает, показывая на Успенский собор:

– Сколько лет этой громадине? Двести, триста?

– Восемьсот!

– Ого! Умели предки наши строить. На века!

Заходит разговор о делах литературных. Маяковского интересует, что мы пишем, о чем, кто из советских поэтов нам нравится?

– Конечно, Маяковский! – выпаливает один из нас.

– Вы же знаете, о присутствующих не говорят, – смеется Маяковский. – Я не в счет. А другие?

– Василий Казнин,- неуверенно произносит кто-то. – Он – мастер. У него надо учиться.

– Вот и напрасно, – басит Маяковский. – Мастерству надо учиться у Пушкина.

Один из нас просит разрешения прочитать свои стихи.

– Валяйте! – благодушно произносит Маяковский.

Начинающий поэт неуверенно, заикаясь, читает стихотворение об Октябрьской революции, о взятии Зимнего:

– Всю ночь грохотала «Аврора» вдали…

– Позвольте, позвольте, – прерывает его Маяковский недовольным голосом. – Здесь явная опечатка. Во-первых, «Аврора» сделала всего один выстрел по Зимнему из шестидюймовки. Во-вторых, почему «вдали»? Она стояла под самым боком у Зимнего, на Неве.

Историю полагается знать даже поэтам. Иначе засмеют. Вы понимаете это?

Появляется неизменный спутник Маяковского, организатор его выступлений Павел Ильич Лавут.

– Владимир Владимирович, – встревоженно говорит он, – а я вас ищу. Пора. Опаздываем…

Партийный клуб, где должен выступать Маяковский, это бывшее Дворянское собрание (ныне Центр культуры и искусств на Соборной. – Прим.ред.). Светлый просторный зал с беломраморными колоннами по бокам, с громадными золочеными люстрами на потолке переполнен. Люди стоят даже в проходе. Среди зрителей присутствовали владимирские поэты и писатели: А. Безыменский, С. Ставровский, Ю. Троицкий, Н. Орлов, Ю. Мошков, П. Лосев, Б. Горбунов.

Маяковский быстро пробирается на сцену, снимает пиджак, вешает на спинку стула. Зрители встретили Владимира Владимировича аплодисментами, которые утихли только после того, как он плавным движением протянул руку вперёд. Им сразу бросилась в глаза его несколько угловатая фигура, крупное выразительное лицо с тяжёлым подбородком и «страшной силой взгляда».

И вот уже мощно звучит его раскатистый голос. Начинается доклад темы «Лицо новой литературы», о современной литературе. Никаких конспектов, никаких записей. Маяковский разговаривает с аудиторией просто, задушевно, страстно… И как будто нам, начинающим, с которыми он только что беседовал, адресует Маяковский слова:

– Многие думают, что писать стихи – это пустяк. Нет, это тяжелый и для многих непосильный труд. Вот недавно профессор Шенгели выпустил книжку: как писать стихи. Но он говорит явные глупости, утверждая, что каждый может сделаться поэтом, если прочтет его книжицу.

Писать стихи нельзя научиться не только за несколько месяцев, но и за всю жизнь, если нет главного – поэтического таланта. Научиться рифмовать может всякий, а стихи писать – далеко не все…

Потом он читает свои стихи: «Разговор с фининспектором», «Сергею Есенину», «Тамара и Демон», «Товарищу Нетте, человеку и пароходу», «Критикам», «На смерть Ленина», «Письмо Максиму Горькому»… Обладая феноменальной памятью, Владимир Владимирович читал наизусть. Голос у него был очень звучным, громким и выразительным. Он, должно быть, гордился им, подчёркивая его силу. Слова как бы «падали», создавая впечатление чего-то материального, словно имели вес. Часто звучали аллитерации, в особенности на букву «рр», которыми он великолепно громыхал.

Чувствовалось, что Маяковский был высокого мнения о себе, о своём таланте и даже фамилии, и он охотно всё это демонстрировал публике. В его внешности, походке, поведении непременно присутствовал театральный эффект. Он был самоуверен, игнорировал проявления какого-либо отрицательного к себе отношения. На сцене Маяковский иногда закладывал пальцы в пройму жилета, временами поглаживая рукой стриженую голову против волос.

Аплодисменты, аплодисменты. Казалось, нет в зале ни нейтральных, ни злопыхателей. А они были. Вскоре посыпались на сцену вчетверо сложенные, канцелярским почерком, заранее нацарапанные записочки: «Что-то не чувствуется рифмы в ваших стихах. Уж не забыли ли вы ее по дороге во Владимир?», «Признайтесь искрение, каково ваше социальное происхождение?», «Почему ваши стихи непонятны? Для кого вы их пишете?».

Так через записки проходил разговор с присутствующими:

— Маяковский, каким местом вы думаете, что вы поэт революции?

— Местом, диаметрально противоположным тому, где зародился этот вопрос.

— Маяковский, вы что, полагаете, что мы все идиоты?

— Ну что вы! Почему все? Пока я вижу перед собой только одного.

— Да бросьте вы валять дурака!

— Сейчас брошу.

— Ваши стихи не греют, не волнуют, не заражают!

— Я не печка, не море, не чума!

Это вызывало смех в зале. Юмора у Маяковского не было, была энергия, злость, ирония. Поскольку его стихи являются декларацией, а не исповедью, он отказался от читателя, от партнёра по творчеству, от равного себе собеседника и предпочитал любую аудиторию, даже враждебную. Маяковский был совершенно новым поэтом, не утратившим своей новизны и оригинальности и в настоящее время.

Но большинство записок – дружеские, сердечные: «Стихи ваши интересны. Они написаны на злобу дня. Народ их любит. Расскажите, над чем вы сейчас работаете?», «Почему вы за последнее время так мало выступаете в печати? Пишите побольше – мы ждем!», «Каково ваше мнение о нашем земляке Безыменском. Почему вы называете его стихи «морковным кофе?».

Незаметно летит время. Близко к полночи. Вечер затянулся. А гора записок на столе все растет. Маяковский устало качает головой, забирает записки, аккуратно складывает в карман.

– Извините. Больше не могу. Нет, не устал. Спешу на поезд. Отвечу после, когда снова встретимся.

И, провожаемый горячими рукоплесканиями, спускается в зал, направляясь к выходу. Мы идем вслед за ним и успеваем по дороге на вокзал (Маяковский шагает пешком, отказавшись от извозчика), высказать ему свое восхищенное мнение о вечере.