Он был и здесь

В конце 1990-х – начале «нулевых» мне довелось редактировать газету едва народившейся в Биробиджане еврейской общины «Фрейд».

Восьмистраничная газета эта каким-то образом попадала в еврейские общества и объединения других городов России. Несколько раз ее публикации перепечатывались малотиражными газетами «родственных» нам общин (два материала «Общины» были «сдублированы» даже за рубежом: один – в американской еврейской газете «Форвертс», другой – тоже  в газете русскоязычной – в Израиле.) Разве когда-нибудь наша область переставала быть объектом пристального интереса мировой еврейской общественности?

Так или иначе, среди читателей «Общины» оказались и некоторые уральцы, в числе которых был житель города Асбеста Анатолий Кравцов, инженер-экономист и человек с неординарными литературными наклонностями. Некоторые его юмористические четверостишия (сам автор дал им название «азохунвейсы») печатались и в нашей «Общине». Среди прочих материалов, присланных А. Кравцовым в Биробиджан, был и его очерк об известнейшем партийном и государственном деятеле СССР, соратнике И.В. Сталина, Лазаре Кагановиче (в свое время в Биробиджане действовал еврейский театр имени Кагановича). Ну а вот что написал о Кагановиче уважаемый Анатолий Кравцов.

Валерий Фоменко

Волею судьбы я несколько лет работал на одном предприятии и жил в одном доме с бывшим «сталинским железным наркомом», в 1957-1958 годах управляющим трестом «Союзасбест» в городе Асбесте Свердловской области Лазарем Кагановичем — единственным евреем, членом сталинского Политбюро, который сумел пережить своего хозяина и умереть собственной смертью в глубокой старости.

Благодаря своим незаурядным способностям, верноподданности и революционной беспощадности в 30 лет Каганович стал одним из секретарей ЦК партии. В начале 30-х годов — с большевистской принципиальностью сбрил свою бородку (как у Троцкого, Каменева, Бухарина, Рыкова) и оставил только усы (как у Сталина, Молотова, Ворошилова, Микояна).

Являясь профессиональным железнодорожником, Каганович всегда четко следовал в указанных главным диспетчером страны направлениях, плюя на пути на такие пережитки мелкобуржуазного слюнтяйства, как гуманность, справедливость, уважение к человеческому достоинству.

После смерти Сталина Кагановича поразила серьезнейшая болезнь — он потерял политический нюх. И вместо безоговорочного поддакивания новому хозяину, честного и своевременного признания своих ошибок в прошлом, настоящем и будущем он посмел задирать на Хрущева ногу. Естественно, Никита Сергеевич показал Лазарю Моисеевичу «кузькину мать» и отправил его «петь Лазаря» в город Асбест.

Здесь и состоялась наша первая личная встреча. Я был приглашен в кабинет нового управляющего трестом, и Каганович, доброжелательно улыбнувшись, задал мне несколько вопросов о моей жизни и работе и предложил занять должность начальника планового отдела треста (в то время я, тридцатилетний горный инженер-экономист, работал начальником планового отдела рудоуправления треста). Я согласился.

Через неделю вызов к управляющему трестом повторился. Улыбка Кагановича по-прежнему была любезной, но на сей раз в ней проглядывало и сочувствие. «Мы тут посоветовались, — сказал Лазарь Моисеевич, — и пришли к выводу, что начальником отдела должен быть член партии. А вы ведь беспартийный?» «Да, — грустно подтвердил я и мысленно добавил: — и к тому же еврей». «Поэтому, — продолжал Каганович, — вам предлагается должность заместителя начальника планового отдела треста».

Я вновь поблагодарил и сказал, что предпочел бы остаться на самостоятельной работе. Глаза Кагановича похолодели. Он, видимо, еще не привык слушать отказы. «Вы рассуждаете не по-партийному, — процедил Лазарь Моисеевич и сухо добавил: — Надеюсь, вы не станете на меня жаловаться, если я назначу вас на эту должность без вашего согласия?»

Впрочем, эти слова остались без последствий. Каганович, вероятно, понимал, что излишняя жесткость не будет соответствовать его новому асбестовскому положению, и больше меня не трогал. Правда, несколько раз при беседах с ним на дворовой скамейке он сокрушенно повторял: «Ну, почему вы не в партии?»

Приезд Кагановича внес некоторое разнообразие в жизнь провинциального Асбеста. Старожилы до сих пор помнят некоторые поступки и слова «красного директора», демонстрирующие его природный ум и деловые качества, рецидивы отличника сталинской школы, растерянность и некомпетентность во многих практических и бытовых вопросах на последнем этапе его трудовой биографии.

При первом участии Кагановича в работе актива рудоуправления директор передал мне записку Лазаря Моисеевича с просьбой дать примерно десяток основных показателей работы. Вскоре Каганович, изредка заглядывая в переданные ему данные, более получаса выступал на активе. Его выступление было деловым, практически без общих фраз, и завершилось аплодисментами переполненного актового зала рудоуправления.

В то же время одним из первых вопросов Кагановича на новой работе был следующий: «Внесен ли асбест в периодическую таблицу Менделеева?» Пришлось деликатно объяснить Кагановичу, кстати курировавшему в первые послевоенные годы и асбестовую промышленность, что это сложное химическое соединение, которое содержит целый ряд химических элементов.

Страхуясь от обвинений в присущей ему жестокости, Каганович, учинив «разнос», порою и заслуженный, кому-либо из сотрудников, нередко потом перед ним извинялся. Но подчас, не сумев совладать с метастазами сталинского воспитания, угрожающе цедил несговорчивому подчиненному: «Ну, по этому поводу с вами поговорят в другом месте». О наименовании места можно было догадываться.

В первые месяцы пребывания в Асбесте к Кагановичу и в трест, а иногда и домой, шло много посетителей. Кое-кому Каганович помогал. Но в то же время нередко забывал разницу между своим прошлым и нынешним положением. Он мог, например, лихо написать на заявлении просителя: «Срочно выделите квартиру!» Удивлялся невозможности круглосуточного дежурства своей служебной автомашины. На всякого рода активах и конференциях он подавлял своими ораторскими способностями других докладчиков и нередко вызывал аплодисменты.

После одного из городских активов, где вместе с залом и президиумом выступлению Кагановича вынужден был вяло похлопать председатель Свердловского совнархоза, Лазаря Моисеевича вызвали в обком партии, где строго посоветовали не вызывать впредь своими выступлениями сочувствия и одобрения трудящихся.

В пожилом возрасте Каганович не потерял своей работоспособности, энергии и сообразительности, и за новое дело он пытался взяться всерьез. Но некомпетентность во многих вопросах работы асбестового комбината не позволяла ему конкретно руководить предприятием. Правда, эту некомпетентность порой ослабляла «магия» подписи Кагановича (прошло ведь всего 4 года после смерти Сталина, и люди к его ближайшему соратнику относились далеко неоднозначно).

Работник нужной тресту «Союзасбест» организации, равнодушно встретивший представителя треста («Опять приехал что-нибудь просить!»), нередко преображался, увидев на письме «Союзасбеста» подпись Кагановича. И после подобных вопросов и таких же ответов о Лазаре Моисеевиче дело часто решалось положительно и оперативно.

Как известно, Каганович не протестовал против развязывания с конца 40-х годов широкой антисемитской кампании, раздражался присутствием евреев в своем московском аппарате или среди «обслуги». Когда как-то уже в Асбесте в неслужебной обстановке Кагановичу задали вопрос о его национальности, он ответил: «Я — коммунист!»

Летом, в выходные дни, за Кагановичем часто заезжала машина, он брал с собой том сочинений Ленина и уезжал в лес читать. Возвратившись, нередко вслух восхищался прочитанным. О Сталине разговоров избегал. Назначение Хрущева в приватном разговоре назвал большой ошибкой.

Живя в Асбесте, Каганович не знал цены деньгам, чем пользовались рыночные торговцы, сдирая с него, как правило, за продукты втридорога. Поэтому по справедливости именно им, а не Егору Гайдару должен принадлежать приоритет в решительной либерализации цен.

Он весьма дорожил своим здоровьем. В сильно запыленном в те годы Асбесте щели в дверях и окнах квартиры Лазаря Моисеевича обязательно заклеивались и затыкались ватой. Любил хозяин квартиры и вкусно поесть. Из Москвы с ним приехала экономка, она же и кухарка. Врачу он велел проверять доброкачественность пищи. Как-то, обедая с одним из сотрудников треста «Союзасбест» в Свердловском ресторане, Каганович, раскритиковав первое блюдо, с грустью вспоминал, какие щи, бывало, ел он у Иосифа Виссарионовича.

С соседями по дому Лазарь Моисеевич временами играл в шахматы и явно огорчался, когда проигрывал, а выиграв (иногда ему поддавались), приходил в хорошее настроение и хвалил противника за «сильную игру». Уже будучи московским пенсионером, увлекся игрой в домино и стал чемпионом своего квартала на Фрунзенской набережной.

В Асбесте Кагановичу очень понравился концерт артистов Свердловского театра оперетты, который был дан для участников городского актива. Возвращаясь после концерта с соседом по дому, Лазарь Моисеевич заметил, что с артистами оперетты он встретился впервые. «Почему же вы не ходили на оперетты в Москве?» — спросил его спутник. «Как можно? — удивился Каганович, — Сталин этот театр не жаловал, и мы, его ближайшие помощники, конечно, тоже не могли туда ходить».

Однажды соседи по нашему дому пригласили Кагановича сыграть в преферанс. «А что это такое?» — спросил Лазарь Моисеевич. «Разве в Политбюро в преферанс не играли?» — шутливо поинтересовался один из соседей. Каганович промолчал. Зачем распространяться о том, какие игры предпочитали в Политбюро?

Вскоре, после одной из асбестовских партконференций, где работа управляющего трестом Кагановича секретарем горкома и рядом делегатов была подвергнута резкой критике (во многом — справедливой, отчасти — заказной), Каганович попросил отпустить его на пенсию. Не сразу, но согласие дали. При оформлении пенсии в Асбесте у Кагановича попросили его трудовую книжку, которой он, естественно, никогда не имел. «Зачем она вам? — недоуменно пожал плечами Лазарь Моисеевич. — Возьмите нужные сведения в энциклопедии». Потом ему все же пришлось послать запрос в Москву.

После расчетов Каганович снялся с партийного учета и уехал в Калинин, а позднее, когда ему разрешили, отбыл в Москву.

Каганович физически был очень крепким человеком. По его рассказам, в молодости он и его братья, когда боролись с односельчанами, всегда их побеждали. Отменное здоровье, за которым Лазарь Моисеевич весьма следил, помогло ему совсем немного не дожить до своего столетия, которое пришлось бы на 22 ноября 1993 года.

Размышляя о судьбах некоторых знаменитых евреев, невольно приходишь к мысли о том, насколько больше пользы могли бы принести их способности и энергия, если были бы направлены в нужное русло.

Студент юрфака Карл Маркс смог бы стать крупным адвокатом. Лейба Бронштейн (Троцкий), унаследовав талант своего отца, вырос бы в видного агрария. Ученик аптекаря Яков Свердлов достиг бы умения высококвалифицированного фармацевта. Радомышельский-Апфельбаум и Розенфельд (Зиновьев и Каменев), если бы догадались до 17-го года эмигрировать не в революцию, а в Палестину, то, возможно, стали бы видными сионистами. Что же касается Лазаря Кагановича, то он бы наверняка сумел организовать в своем родном селе Кабаны бывшей Киевской губернии высокообразцовый обувной комбинат. И туда бы ездили повышать квалификацию обувщики из ближнего и дальнего зарубежья. Чтоб я так жил!

Ну а если говорить серьезно, жизнь Лазаря Кагановича — одна из жестоких и несчастных страниц нашей истории. Пример того, как служение ложной идее в архизверском российском исполнении уродует талантливую личность.

Ох уж эти евреи, которые

Попадают все время в истории!

Ну зачем наш Лейзере влез

В историю КПСС?!

Анатолий Кравцов