Газета, без которой нам не жить

Страницы летописи творческого совершенствования публикаций «Калининградской правды». 

С 1992 года пространство четырёх полос газету уже не устраивало. Сначала она выросла до шести, потом до 16. Новые рубрики, тематические полосы, реклама – всё это совершенствовалось на новом витке развития газеты, в условиях конкуренции и свободы выбора читателем того, что ему по душе.

После дефолта и подорожания бумаги учредитель газеты – редакционный коллектив – стал акционером общества «Балтийский регион», переименованного позже в ЗАО «Калининградская правда». Испытания рынком, в которые государство бросило общественно-политические СМИ, газета до сих пор мужественно преодолевает, не став таблоидом, не ступив на путь бульварной прессы, приносящей коммерческий успех. 

Оглядываюсь на упомянутые события и судьбы, и всплывают газетные обзоры под рубрикой «Пульс недели». Не один год я «пульсировал» на первой полосе,  анализируя политическую жизнь в стране и регионе. Подобные рубрики, называвшиеся «обзорами», «эхом», «итогами» или чем-то ещё в этом духе, были практически во всех российских СМИ. Но в принципе всё, что мы делали, независимо от жанра и рубрик, было прощупыванием пульса дня, недели, века. 

Если вернуться в начало девяностых годов, то станет понятно, что произошло с журналистикой в нашей стране. Когда у каждого появилась возможность затеять своё собственное издание, в жизнь прессы ворвались самые разнообразные таблоиды, бульварные газетёнки, а эфир запестрел безграмотными речами. С другой стороны, серьёзные общественно-политические издания государство бросило в реку рыночной экономики без всякого спасательного круга. И многие камнем пошли на дно.

«Калининградка» выжила, сохранив в своём штате ядро профессионалов и лицо. Конечно, тиражи уже были не те, но интерес жителей области ещё помогал газете оставаться на плаву. Мы старались держать свои перья на пульсе новой жизни, отражая сбои её ритма и скачки давления. 

В те годы очень важно было отстоять область в качестве Свободной, а затем Особой экономической зоны. Видные руководители государства и политические деятели, приезжая к нам, заверяли о своей поддержке этих идей. Но далеко не все её оказывали на деле. 

Непоследовательным оказался и президент Ельцин. Мне представилась возможность напомнить ему об этом в ходе его последней предвыборной кампании, когда возникла необходимость опубликовать в специальном выпуске газеты интервью с ним. 

До этого, во время всех визитов Бориса Николаевича в Калининград, губернатор Юрий Маточкин устраивал так, чтобы я был постоянно рядом с президентом. Это во многом облегчало подготовку соответствующих материалов. Тут же «вживую» поговорить с ним не получилось, и пришлось заслать развёрнутые вопросы. Реакция кремлёвской пресс-службы была весьма примечательной: «Вопросы хорошие. В этом бы духе сделать и ответы…» Таким предложением грех было не воспользоваться. Я заложил в интервью «глубокое понимание президентом проблем нашей области» и его обязательства перед калининградцами. Направленный в Москву текст вернулся лишь с одной правкой: Ельцин собственноручно внёс в него слово «также»…

Разобраться во времени и в себе – извечная журналистская задача. Пищу для интересных размышлений давали нам встречи с газетчиками и политиками из соседней Польши, где многие процессы, происходившие у нас, начались несколько раньше. Мы общались с ними, ещё когда не было официальных пограничных переходов. Подъезжали к воротам, увитым колючей проволокой, пограничник открывал тяжёлый навесной замок, заходили в домик, куда с польской стороны прибывали ольштынские коллеги. Накрывали стол с нехитрой закуской и нашей «Столичной». Затем живо обсуждали содержание обменных полос. Позднее они стали приезжать уже к нам в редакцию, а мы – к ним. Однажды, вернувшись к польской границе, мы долго искали «стражника» с ключом от ворот. Оказалось, он загулял на свадьбе в приграничном городке Гроново. Никаких проблем: замок на месте – волноваться  не о чем.

В постсоветское время Польша стала для нас самым близким «окном» в Европу. В Варшаве мы проводили Дни «Калининградской правды», встречались с руководителями республики, политиками, деятелями культуры. Их взгляд на нашу ситуацию всегда был своеобразным. Иногда поучительным, иногда легковесным, но всегда интересным.

В своём интервью известный польский литератор, профессор Анджей Дравич сказал мне:

-Я всегда старался объяснить, что советскую систему надо отличать от российской. И кое-чего нам с единомышленниками удавалось добиться. В 70-е – начале 80-х мы занимались самиздатом и публиковали авторов, которых и в России тогда читали очень немногие: Солженицына, Надежду Мандельштам, Войновича, Аксёнова, Владимова, Веничку Ерофеева, который у нас пользовался невообразимым успехом.

– Господин профессор, вы – известный диссидент, а сидите у себя в кабинете под портретом Михаила Сергеевича Горбачёва …

– Лет десять назад я не мог и представить, что когда-нибудь у меня по доброй воле, да на почётном месте появится фотография бывшего генерального секретаря коммунистической партии.  Этого человека я считаю одним из самых замечательных людей ХХ века. И то, что он не пользуется симпатией в своей стране, наводит меня на невесёлые размышления. О библейском Моисее, который, как вы знаете, вывел евреев из Египта, но не довёл их до земли обетованной, так как по дороге умер. Помнят лишь то, что он был в плену у фараона, а всё остальное… Русские в массе своей, по-моему, ещё не в состоянии оценить то, что сделал Горбачёв. Поляки сделали это быстрее. Лично мне он помог. Я смог вернуться к профессии и вот сижу под его портретом. 

Там же, в Варшаве, в Российском центре международного и культурного сотрудничества, я встретился с приехавшим из Парижа писателем Владимиром Максимовым. Читающей публике в России его имя известно не только по диссидентскому прошлому, не только по журналу «Континент». Его повести и романы пользуются популярностью и в Калининграде. 

Моё интервью с ним оказалось одним из последних. Меня интересовал взгляд на ситуацию в России издалека. 

– Система, – говорил он, – которая у нас существовала, основывалась на коммунистической и вообще тоталитарной идеологии. Но, наблюдая за происходящим в посткоммунистическом мире, я всё более убеждаюсь в том, что может возникнуть ситуация (пусть читатели поймут меня правильно), когда положение изменится не к лучшему, а к худшему. Когда мы даже пожалеем о том, что было. Когда выход из коммунизма окажется гораздо тяжелее, чем вхождение в него. Вот цифры из статистики наших думских комитетов. За год население, собственно, России уменьшилось на 800 тысяч человек. Из них 500 тысяч погибли насильственной смертью. Эта цифра сопоставима с потерями  в ходе Гражданской войны: тогда за четыре года погибло чуть более 2 миллионов. Согласитесь, это уже гражданская война, только в другой форме и в другом состоянии. 

И вы правы, интересуясь взглядом издалека. Когда живёшь внутри страны, как это ни парадоксально, меньше замечаешь. Большое видится на расстоянии. Я бы так сравнил, чтобы прояснить свою метафору: вы – как бы участники спектакля, вы видите непосредственного партнёра, тех, с кем общаетесь, видите ситуацию, а я вижу сцену в целом. И честно вам скажу, когда я её вижу, прихожу в отчаяние…

– Как вы думаете, могут ли повлиять на ход событий российские интеллектуалы, писатели?

– Я уже старый человек, буду честен. Весь мой личный и человеческий, профессиональный опыт говорит, что литература и вообще интеллектуальная среда не могут уже повлиять ни на что. Тем более – на общество, находящееся в состоянии апатии, где рухнула сама иерархия ценностей. Вы присмотритесь: сейчас никто никого не слушает и не слышит. Казалось бы, раньше, даже в первые годы перестройки, появлялись какой-то фельетон, статья – сразу возникал резонанс. Теперь сенсации следуют одна за другой. В каждой газете – чуть не каждый день по пять. Однако они остаются незамеченными. Проходят мимо внимания публики прекрасные книги, замечательные спектакли. И я вам должен сказать, при всём моём глубочайшем уважении к Александру Исаевичу Солженицыну, что, к сожалению, даже его слово уже не может ни на что повлиять. Видимо, нас теперь может спасти только какое-то чудо, способен встряхнуть только шок. Должно произойти какое-то потрясение, чтобы мы осознали переживаемую нами трагедию.

А то, что с нами происходит, – это практически конец нашей истории.  Когда мы опомнимся, поймём, что уже находимся не просто на краю пропасти, а внутри неё, хватит ли у нас сил преодолеть её притяжение? Часто слышишь умные речи экономистов, политиков, писателей. Они предлагают разумные вещи. Но они предлагают обустраивать дом, который горит. А нам надо сначала погасить пожар. Или скажем так: мы похожи на людей, которые летят со 101-го этажа и где-то на уровне сорокового обсуждают варианты приземления, вместо того чтобы раскрыть  парашют. И если мы этого не осознаём – конец один. Законы земного притяжения для всех одинаковы. Надо, наконец, испугаться своего положения – может, тогда придём в чувство…

Полное интервью с Максимовым было напечатано под заголовком «Рухнула иерархия ценностей». Теперь я думаю о многозначности этой фразы. Не сразу мы поняли, что такой же процесс идёт и в журналистике. Место цензоров стали занимать политики и бизнесмены. Своими методами и способами влияя на содержание периодической печати, скупая и перекупая СМИ, держа на поводке дозированием рекламы. 

Внешне всё выглядит демократически пристойно. Газеты изменили «одёжку» на западный лад. Визуальная журналистика придала изданиям привлекательный вид и усилила эффект громкими разоблачительными рубриками и изобличительными фотографиями доморощенных российских папарацци. Но за этими красивостями стоят невидимые читателям дирижёры. И новаторство часто принимает формы, оторванные от содержания. 

Читая спецкурс «Газетные жанры» студентам университета имени Канта, я испытывал немалые затруднения. Возможность «натаскиваться» по современным газетам у них практически отсутствовала, поскольку действующих журналистов чистота стиля не особо беспокоила. Однажды мне – уже главному редактору «Калининградской правды» – наш молодой продвинутый журналист принёс материал, в котором был целый коктейль из отчёта, информации, репортажа и зарисовочных элементов. Я спросил: «В каком жанре это исполнено?» Он посмотрел на меня как на динозавра и ответил: «А сейчас так пишут!»

Не берусь утверждать, что умышленно, но в реальной жизни некоторые политики и государственные деятели пытаются превратить информационную политику в пропаганду. Жив и неистребим ещё сусловский ген в сознании чиновников.

Как-то наша первая власть решила на свой юбилей выделить из бюджета миллион рублей. Такой суммы хватило бы на выплату отпускных учителям целого района. «Калининградская правда» подготовила материал о том, как депутаты собираются отметить свои успехи в законотворческой деятельности. Мне позвонил председатель областной думы и чуть ли не в приказном порядке «посоветовал» снять материал с газетной полосы. Мотивация прозвучала в лучших традициях старой школы: «Вы подрываете устои…» Материал мы опубликовали. 

С вопросов типа «Кто вас надоумил компрометировать правоохранительные органы?!» или «Кто заказал мэра?» начиналось почти каждое утро главного редактора. Но непреложным оставался девиз газеты: «Мы служим не власти, а обществу».

О «Калининградке» последних лет писать нет смысла: она на виду, всё – на памяти современных читателей, которые определяли и определяют её судьбу. Мне остаётся только напомнить последние строчки нашего редакционного гимна: «Придут честолюбивые стажёры, дай Бог им лучше нашего писать!»