Израиль: жизнь в поляризованном мире

Родина с перерывом: Масада

Смотрю с высоты крепости Масада на Мёртвое море. Вдалеке за ним восходит огромное ярко-жёлтое солнце, освещающее древние римские лагеря внизу. В 70 году нашей эры первые рассветные лучи точно так же озарили путь легендарному Десятому легиону, ворвавшемуся после трёхлетней осады в последний оплот иудеев.

Это была окончательная победа, установление полного контроля Рима над еврейскими землями. Но торжественная минута была безнадёжно испорчена: живым не удалось взять ни единого человека. Все 960 защитников крепости покончили с собой в ночь перед тем, как пала Масада. Они добровольно избрали смерть, не желая подчиняться никому, кроме Бога.

Евреи были изгнаны. Они ушли – преимущественно, на территорию современных европейских государств и России. Но жизнь вновь показала, что иудеи – народ совершенно особенный. И особенность эта вполне конкретна: заключается она в том, что евреи не поддаются какой-либо ассимиляции. И славяне, и викинги, изначально будучи язычниками, в конце концов приняли христианство. Но большинство евреев, несмотря на жизнь среди людей, еженедельно посещающих церковь и молящихся Иисусу Христу, оставались верны своей религии, соблюдали шаббат и другие святые праздники. Это существенно отличало их от всех остальных, и заставляло чувствовать их чужеродность. В конечном счете, нарастание этого ощущения не раз приводило к трагическим последствиям, одно из которых известно нам под именем Холокост.

Память и имя: Яд ва-Шем

В Израиле не произносят слово «Холокост». Там говорят «катастрофа». На мой вопрос, почему так, все давали однозначный ответ: потому что «Холокост» – это «всесожжение», так переводится с латыни. «Мы не хотим сжигать всё. Мы хотим сохранить память об этом», – отвечают сотрудники израильского национального мемориала Яд ва-Шем, располагающегося на Хар ха-Зикарон (Горе Памяти), на западном склоне горы Герцля. Название его взято из Библии, и дословно переводится как «память и имя», которые звучат в обещании пророка Исайи.

Такого музея, как Яд ва-Шем, вы точно больше нигде не увидите. Это огромное треугольное здание стального цвета, в буквальном смысле зависшее над пропастью. Оно смотрится совершенно чужеродным по отношению к иерусалимскому лесу рядом, оно поражает и отталкивает одновременно. Чем-то Яд ва-Шем даже напоминает летающие тарелки в фантастических боевиках: уже по самому виду этой махины можно понять, что впереди не ждёт ничего хорошего.

Захожу внутрь: толпа людей, теснота, но, конечно, совсем не та, что в других популярных мировых музеях. Серые бетонные стены смыкаются над головой и давят на каждого посетителя. Думаю: хорошо, что здесь толпа. Оставьте в таком месте человека в одиночестве, и он непременно сойдёт с ума. Высокое и узкое здание отдалённо напоминает готический храм, но если в таких католических соборах чувствуешь высоту и величие Бога, то Яд ва-Шем – место, где Бога не может быть. Абсолютная монохромность, серость стен и колонн, отсутствие естественного освещения здесь для того, чтобы каждый почувствовал себя как в ловушке.

Пока ходишь от одной музейной витрины к другой, последовательно рассказывающей о катастрофе еврейства, чувствуешь под ногами твёрдый и идеально ровный холодный бетон. Экскурсоводы все как один бесстрастные, рассказывающие так, словно это пересказ учебника. Проникаться этой историей, да ещё и каждый день, невозможно и не нужно – стены говорят больше, чем может выразить слово.

Путь по этой вытянутой и самой мрачной из всех пирамид на земле заканчивается большим открытым балконом, с которого открывается просто потрясающий вид на просторы Израиля: на лес, дороги и города. «Ам Израиль хай», – говорит впервые улыбнувшийся гид. Это строчка из традиционной песни, которую любят петь в шаббат. Она означает: «Народ Израиля жив!». После такой экскурсии просто невозможно думать, что евреи не заслужили своей земли.

Дело тонкое: Иерусалим

Чтобы в полной мере почувствовать себя евреем, нужно сразу же после музея Холокоста идти слушать музыку и танцевать. Народ, в жизни которого было слишком много плохого, привык не сосредотачиваться на этом чувстве и сохранять способность радоваться. В каждом хорошем событии всегда можно найти плохое, и наоборот. Даже на израильских свадьбах обязательно проделывают ритуал разбивания бокалов в память о разрушении Иерусалимского Храма. Такой вот еврейский инь-янь.

Чтобы ощутить его на себе, я пошла на один из самых популярных и шумных рынков Иерусалима Махане-Иегуда. Вот где почувствовался восток в том виде, в котором мы его представляем! Толпа громких неуёмных людей всех возрастов, непонятно что играющие в этом гвалте уличные музыканты, обилие самых разных товаров, от еды и сухофруктов до одежды и украшений. Всё это на узких и таких запутанных улочках - попавшему сюда впервые туристу очень трудно будет найти обратный путь. Зато по дороге легко можно утолить голод – абсолютно всё предлагают попробовать, не настаивая потом на покупке.

Большой и популярный магазинчик ароматной свежей выпечки на рынке держат арабы. Все они в ярких оранжевых футболках с надписями о дружбе палестинцев и израильтян. Бизнес у них, судя по огромной очереди за булочками, процветает. Точно так же, как у других арабских торговцев, продающих магнитики-карты, изображающие Израиль, который окрашен в чёрно-бело-зелёный палестинский флаг.

Сектор страха: Сдерот

Город, в котором удачным днём считается тот, за который не прилетело ни одной ракеты из Сектора Газа. Совершенное военно-оборонительное изобретение, виртуальный купол, обнаруживающий и сбивающий любую ракету, летящую на Израиль, здесь работает не всегда. Всё из-за большой близости к месту запуска снарядов и слишком низкого их полёта. Каждая автобусная остановка – маленькое бомбоубежище. Жители, заслышав сигнал тревоги, бегут к ближайшей из них. На детской площадке рядом – огромная бетонная гусеница с местом для входа и стенами толщиной сантиметров в 15 – тоже бомбоубежище.

Здесь встречаю человека, говорящего по-русски – Рувика, исполнителя нигунов (традиционных мелодий). Он здесь вместе с женой и детьми, мальчиком и девочкой. Вся семья очень религиозна, как и большинство израильтян: на Рувике с сыном надета кипа и цицит (четырёхугольная одежда под рубашкой с привязанными по углам нитями), на жене и дочке – одежда, скрывающая локти, ключицы и колени. Они приехали из такого же пограничного города, в котором часто происходят теракты. Притчей во языцех там ходит история о том, как убили прекрасную и многим знакомую молодую пару: на следующий день после свадьбы муж вышел на крыльцо подышать воздухом, и был застрелен арабом. Услышав выстрел, жена выбежала вслед и получила пулю в голову. Убивают неизбирательно: под угрозой абсолютно все, невзирая на пол и возраст. Переезжать Рувик не намерен, хотя возможность есть. Сначала я посмотрела на это с долей осуждения: подвергать или не подвергать себя опасности – выбор каждого, но совсем другое дело, когда несёшь ответственность за семью, тем более за детей. Но Рувик уверяет, что отстаивает Израиль, свою родину, самим фактом жизни на этой территории, потому что просто не может сделать это другим способом. А мог бы – отправился бы в армию обороны.

Армия обороны – совершенно уникальное явление. Уже в самом его названии подчёркнуто, что она будет только защищать, а не нападать. Под воинскую повинность в Израиле попадают и мужчины, и женщины, но все они идут служить с большим желанием. Быть солдатом почётно: у них очень много различных льгот, для них устраивают скидки, акции и праздники. Но главное, что меня поразило – это то, что каждый военнослужащий чётко понимает необходимость войны и её смысл.

Один российский журналист по фамилии Бабченко, будучи в Грузии военным корреспондентом, недоумевал: «У России был только один вариант — войти, разблокировать своих миротворцев, стать миротворческими силами по границе и на этом «стоп-колеса». За каким пошли в Грузию? За каким бомбили Гори? И самое главное — за каким на эту войну опять понагнали пацанов?». У нас в стране часто бывает так, что солдаты сражаются, не понимая за что, становясь неоправданными жертвами политики.

«Мы всегда знаем, что за жизнь каждого солдата правительство будет бороться до последнего, – рассказывает солдат по имени Илья, сын русских эмигрантов. – Были случаи, когда наших пленных выкупали за баснословные деньги, шли на огромные жертвы, чтобы получить их живыми и здоровыми. Зная это, морально легче участвовать в спецоперациях. Я был однажды на одной из них: мы выгоняли террористов из города. У нас слаженная команда, мы понимаем, что от нас зависит судьба наших родных. Действовали по уставу, осторожно, но всё-таки были убитые. Некоторые даже мои друзья». Под конец своего рассказа Илья расплакался – те события были ещё живы в его памяти. Но тут опять включился еврейский инь-янь, и, чтобы спасти беседу, переходящую на совсем уж печальный лад, своё слово решила вставить Анат, ещё одна девушка-солдат, подруга Ильи.

«Но ты только не подумай, что мы ненавидим всех арабов, – уточнила она, – совершенно разные вещи, арабы и террористы. Я вот очень люблю арабов, изучаю их. Многие из них даже очень интересные люди».

По ту сторону: Акко

В Израиле есть города, население которых почти полностью состоит из арабов. Один из них называется Акко. Я попала туда, наверное, в самый неподходящий для туризма день – в конец Рамадана, большого мусульманского праздника.

Заходя в город, будто оказываешься в Средневековье. Каменные улицы очень грязные, на них выливают отходы, по которым потом бегают толстые крысы. Всё вокруг будто в тумане от бесчисленных кальянов, которые курят прямо на улице, радуясь окончанию поста. И только громкая молитва из мечети, усиленная колонками, напоминает о том, где ты находишься.

Проблема этих молитв, оглушающих не один город, как-то рассматривалась даже в правительстве: на законодательном уровне хотели запретить использовать усилители, но мусульмане неохотно шли на уступки.

Как бы то ни было, звуки молитвы разносились повсюду. По улицам бегали дети с оружием, очень похожим на настоящее, кто-то вдалеке стрелял, радуясь празднику (совсем как на той нашумевшей свадьбе у нас в Москве). Я вместе с группой израильских туристов направилась было к выходу из этого дымного и громкого города, но выйти оказалось не так-то просто. Дорога была одна, и нас с неё грубо оттолкнула толпа людей, идущая, словно демонстрация, и скандирующая «Аллаху Акбар». Тогда у нашего проводника, обычно весёлого и бесстрашного, впервые вспотела лысина. А когда я выложила видео этой толпы в Instagam, знакомые звонили узнать, всё ли в порядке.

Люди живут в Израиле, называя свою жизнь мирной. Может быть, они выдают желаемое за действительное, при этом понимая, что настоящий мир будет достигнут нескоро. Лучшей иллюстрацией к этому является очень образный и даже немного жестокий пример, услышанный мной от одного израильского политолога. Представьте, что вы сидите в лодке. С вами ваш сын и ваш отец. Начинается шторм, и вы понимаете, что можете спасти лишь одного. Кого выберете вы?

Обычно выбирают сына. Европейская и русская традиция, как, кстати, и израильская, подсказывает, что отец уже пожил своё, и надо теперь дать шанс сыну сделать это. Но любой палестинец без колебаний скажет, что спасёт отца: ведь он у человека один, а сыновей можно родить ещё.

В этом примере сконцентрирована та культурная разница, которая до сих пор не позволяет преодолеть затяжной конфликт. На это накладываются и междоусобные противоречия в самом мусульманском мире, между суннитами и шиитами. И как всегда больше всего страдает обычный мирный человек, оказывающийся на земле, которую считает своей, чужим среди чужих.