Амос Оз (Клаузнер) израильский прозаик и журналист

Произведения Оза изданы на 38 языках в 36 странах мира. Его роман «Мой Михаэль» (1968 г.) включен Международной ассоциацией издателей в список ста лучших романов XX века.

В 1997 году президент Франции Жак Ширак наградил Оза орденом Почетного легиона. С 1991 года – действительный член Академии языка иврит. Лауреат Премии имени Бялика (1986 г.), Премии Израиля по литературе (1998 г.), Премии Гете (2005 г.), премии Кафки (2013 г.). Почетный доктор Антверпенского университета (2008).

Микробы были одним из наших самых жутких кошмаров. Как антисемитизм. Тебе ни разу не доводилось своими глазами увидеть антисемита или микроба, но ты доподлинно знал, что они подстерегают нас со всех сторон, видимые и невидимые.

Единственное путешествие, из которого возвращаешься не с пустыми руками, – это погружение в себя. Там, внутри, ведь нет границ, нет таможни, там можно достичь даже самых далеких звезд. Либо бродить по тем местам, которых уже не существует, и навещать людей, которых уже нет. Даже посетить те места, которых никогда не было, а возможно, никогда и быть не могло.

И ад, и рай можно найти в каждой комнате. За любой дверью. Под каждым семейным одеялом. Это так: чуть-чуть злости – и человек человеку ад. Немного милости, немного щедрости – и человек человеку рай…

Не замечать страданий – это почти такое же зло, как и причинять страдания.

Основываясь на своих представлениях о культурных ценностях, книги они читали главным образом на немецком и английском, а сны, приходящие к ним по ночам, наверняка видели на идише. Но меня они учили только ивриту: возможно, из опасения, что знание языков сделает меня беззащитным перед соблазнами Европы, такой великолепной и такой убийственно опасной.

Дух индивидуума подобен духу всей нации – оба стремятся к заоблачным высям, и оба рухнут, если будет утрачен идеал.

Ни один человек не является островом, хотя каждый из нас – полуостров, Пиренейский полуостров, окруженный почти со всех сторон черной водой и все же как-то связанный с другими полуостровами.

Но слово «убийцы» по отношению к арабам, лишившимся своих деревень, я употреблять не стану. Во всяком случае, не стану употреблять это слово с такой легкостью по отношению к ним. По отношению к нацистам – да. По отношению к Сталину – да. И по отношению ко всем, кто грабит не принадлежащие им земли.

Микробы были одним из наших самых жутких кошмаров. Как антисемитизм. Тебе ни разу не доводилось своими глазами увидеть антисемита или микроба, но ты доподлинно знал, что они подстерегают нас со всех сторон, видимые и невидимые.

Чувства – это просто огонь, пожирающий солому: запылает на мгновение, а после остаются копоть и пепел. Знаешь, что главное? Что должна женщина искать в своем мужчине? Она должна искать как раз качество, отнюдь не кружащее голову, но куда более редкое, чем золото: порядочность.

Возможно, еще и доброе сердце. Сегодня, чтоб ты знал, сегодня порядочность, на мой взгляд, намного важнее доброго сердца. Порядочность – это хлеб. А доброе сердце – это уже масло. Или – мед.

Всякая трагедия – она немного и комедия и в каждом несчастье всегда есть зернышко отрады для тех, кто стоит в стороне.

Живое воспоминание подобно зыби на воде либо нервному подрагиванию шкуры газели, готовой вот-вот сорваться в бегство. Живое воспоминание возникает внезапно и пробирает дрожью, но у этой дрожи несколько разных эпицентров и разные ритмы. И лишь потом воспоминание окаменеет, застынет и превратится в память.

Одиночество – это как удар тяжелого молота: стекло оно разобьет вдребезги, но сталь закалит.

У нас в Иерусалиме всегда ходили, как участники похорон или как те, кто, опоздав, входит в концертный зал: сначала касаются земли носком обуви и осторожно пробуют твердь под ногами.

Затем, поставив уже всю ступню, не спешат сдвинуть ее с места: наконец-то, через две тысячи лет, обрели мы право поставить свою ногу в Иерусалиме, так не уступим его слишком быстро. Стоит поднять ногу, мигом явится кто-нибудь другой и отберет у нас этот клочок нашей земли, эту «единственную овечку бедняка», как говорит ивритская пословица.

Когда по-настоящему кого-то любят, то любят даже его носовой платок.

Было ощущение, что люди приходят и уходят, рождаются и умирают, и только книги бессмертны. Когда я был маленьким, я хотел вырасти и стать книгой. Не писателем, а книгой. Людей можно убивать, как муравьев. И писателей не так уж трудно убить. Но книга!.. Даже если ее будут систематически уничтожать, есть шанс, что какой-нибудь один экземпляр уцелеет и, забытый, будет жить вечно и неслышно на полках какой-нибудь отдаленной библиотеки в Рейкьявике, в Вальядолиде, в Ванкувере.

Все, что происходит, может произойти так, а может иначе, жизнь разыгрывается по различным партитурам, по параллельным логическим схемам. Каждая из этих схем сама по себе логически последовательна и по-своему когерентна, внутри себя – совершенна, а ко всем другим – равнодушна.

Никто, никто ничего не знает про другого. Даже про близкого соседа. Даже про своего мужа или жену. Ни про родителей своих, ни про детей. Ничего. И никто не знает ничего о себе самом. Ничего не знает. А если порой на мгновение кажется, что знаем, то это еще хуже, потому что лучше уж вообще ничего не знать, чем жить, заблуждаясь. Впрочем, кто знает? И все-таки, если хорошенько подумать, может быть, немного легче жить, заблуждаясь, чем пребывать во тьме?

 Цитаты из произведения Амоса Оза «Повесть о любви и тьме»