Синьцзянский дневник: часть первая

Дорогие читатели! Мы продолжаем публикацию серии полевых дневников известной тувинской исследовательницы, доктора исторических наук, Заслуженного деятеля науки РТ Марины Васильевны Монгуш.

^{1993 год. Китай. Самое дорогое для мончаков – дети}

Тема о детях бесконечная для мончаков. Дети для них — самое дорогое из того, что у них есть; в них они видят главный смысл своей жизни. К детям они относятся удивительно нежно и заботливо, их никогда не наказывают, до трех лет держат нагишом, а зимой укутывают в меха, кормят грудью до тех пор, пока те не начнут ходить. Ребенка принято не целовать, а нюхать, что является наивысшей формой ласки у тувинцев.

У них существует множество защитных обрядов и табу, чтобы уберечь ребенка от всего злого. К числу последних относится целая система иногда рациональных, но часто суеверных предписаний. Например, обмазывание лба ребенка сажей, если вечером его должны вынести из дома; пришивание к его одежде когтя медведя или орла, которые, по поверьям, защищают от порчи и сглаза; запрет перешагивать через одежду ребенка, дабы не лишить его покровительства добрых сил; обычай давать ребенку несколько имен, чтобы «обманывать» таким образом злых духов, вознамерившихся забрать его душу.

Если дети в семье часто умирают, то, желая сохранить новорожденному жизнь, ему дают неблагозвучное имя монгольского или тувинского происхождения. В этих же целях иногда мальчика называют женским именем, девочку — мужским; или девочку одевают как мальчика, а мальчика как девочку, при этом первой стригут волосы, второму, наоборот, их отращивают и заплетают в косу

^{Не слышно детского плача}

Следующий широко бытующий обряд у китайских тувинцев называется «хылбыын алыр»; он известен как обряд первой стрижки. Совершают его родители и родственники ребенка по достижении им трехлетнего возраста (считая внутриутробный период развития). Обряд этот, сопровождаемый преподнесением ребенку щедрых даров в виде скота и предметов личного пользования, знаменует переход от младенчества к детству.

Я убедилась в живучести всех этих обрядов. В Коме, например, я видела двухлетнего мальчика, одетого под девочку; на шее у него висел талисман с клыком. В некоторых домах встречались детские охранители – ээрены, привешенные у детского изголовья.

За все время я ни разу не слышала детского плача, хотя дети встречались на каждом шагу и в большом количестве. Мончакские дети, как, впрочем, монгольские и казахские, показались мне невероятно неприхотливыми, стеснительными и послушными. Ни разу не видела ребенка, докучавшего родителей своими капризами. Если они и присутствовали во время бесед старших, их не было видно и слышно.

^{Иду на обряд помолвки}

Я вышла на улицу, чтобы немного размяться. Навстречу шли две молодые женщины с детьми. Они держали в руках небольшие узелки и явно куда-то спешили. За ними вдруг нарисовался мой провожатый Мурат. Они все вместе предложили мне пойти в соседний аал. Надо же! Там отмечалась помолвка – шайлалга. Я крайне обрадовалась такому стечению обстоятельств.

Мы вошли в юрту, где происходило чаепитие. В ней не было печки, вместо нее стоял стол, накрытый угощениями. С правой стороны сидели женщины, с левой – мужчины. Пожилые старики восседали на почетном месте напротив входа. Нас с Муратом посадили рядом с ними. Молодых среди присутствующих не было - на этом этапе свадебного обряда их участие не предусматривается.

Я оказалась в обществе очень колоритных старушек. Головы у них были прикрыты платками, у большинства во рту торчали по 2-3 зуба, настроение было приподнятое. Особое умиление вызвала старушка по имени Дармыш. Показывая на рядом сидящего мужчину с невозмутимым видом, она пошутила, что хотела бы выйти за него замуж, но тот не делает ей предложения. И заразительно засмеялась.

^{Пиала переходила из рук в руки}

Торжество открыла мать невесты. Она зажгла свечу и поставила ее на алтарь; затем положила на хадак пиалу с угощениями (боорзаками, конфетами, кусочками мяса, сыра) и подала ее двумя руками тому самому мужчине, за которого «собиралась» выйти замуж Дармыш. Взяв пиалу, он начал произносить благопожелания. Завершив ритуал, он передал эстафету рядом сидевшей женщине; она сделала то же самое. Пиала переходила из рук в руки, она двигалась четко по направлению солнца и в конце концов вновь оказалась в руках «жениха» Дармыш. Благопожелания произносились на тувинском и монгольском языках. Основной их смысл сводился к тому, что гости желали родителям жениха и невесты, чтобы у них «семейный очаг никогда не погас», чтобы «ковры благоухали детской мочой», чтобы «стада были тучны» и «счастья было через край». Потом по кругу начали угощать всех молочной водкой. Каждый произносил тост. И мне дважды пришлось сделать это.

^{Часть свадебного обряда – громкий прилюдный плач}

Традиционная свадьба мончаков, как объяснили информаторы, состоит из нескольких этапов: сватовство (айтырар), определение дня свадьбы (хун коргузер), совместное чаепитие, устраиваемое родственниками жениха и невесты (шайлалга), переезд невесты в аал жениха (кенинин орун-дожээн экээри) и, наконец, свадьба (куда дужурер). Мы оказались участниками совместного чаепития. На следующем этапе, когда невеста переезжает в аал жениха, женщины, по их признанию, устраивают громкий прилюдный плач. Для них это очень скорбный момент, означающий, с одной стороны, прекращение членства невесты в ее родном клане, с другой – ее вхождение в качестве нового члена в семейно-родовую группу мужа. Выдавать дочь замуж и при этом плакать так, словно случилось несчастье, – явление в прошлом довольно распространенное у многих народов мира. Этот обычай до сих пор бытует и у соседей мончаков – казахов и монголов.

У китайских тувинцев приняты однонациональные браки. Это продиктовано не столько их желанием сохранить «чистоту крови», сколько боязнью появления нового члена семьи, принадлежащего к другой национальности, и в силу этого способного нарушить привычный уклад семейной жизни, существующие нормы взаимоотношений и этикета между поколениями и полами, традиции социального поведения и роль каждого члена семьи.

 ^{Грустная невеста}

Сегодняшние молодожены - мончаки, выходцы из разных родов, что очень важно. Традиционно в тувинском обществе господствует моногамный брак, который регулируется экзогамными запретами, распространяющимися на родственников по отцовской линии до определенного поколения. В круг лиц, на которых распространяются эти запреты, входят все члены кровно - родственной группы, имеющие происхождение от одного общего предка – родоначальника. Речь в данном случае идет о роде, основанном на фактическом кровном родстве, а не об официальном роде, представляющем собой административную и фискальную единицу. Экзогамия отцовского рода соблюдается довольно строго; брак внутри него расценивается как недопустимое и позорное нарушение обычая. Обычно после седьмого поколения от общего предка род у них разрастается настолько, что на его основе образуются два самостоятельных экзогамных рода, которые уже могут обмениваться невестами.

Однако иногда у мончаков все же случаются браки между близкими кровными родственниками. Это происходит из-за желания сохранить этническую целостность своей общины.

К сожалению, в самый интересный момент разговора с информаторами, зашла женщина в юрту и сказала, что меня ищут, пора ехать. Мать невесты предложила остаться до конца и поучаствовать во всех торжествах, но разве я могу? Я попросила отвести меня к молодым, хотелось вручить им скромный подарочек из России. У меня имелся небольшой подарочный фонд. Без него невозможно обойтись в полевых условиях. Невеста с подругой находились в отдельном доме, жених куда-то отлучился. Я поздравила невесту и вручила ей подарок. Она почему-то была грустная. Может, ее выдают замуж против воли? Нет, она сказала, что сама выбрала себе жениха, никакого участия со стороны родителей не было. Мне пришлось покинуть аал. Приехали в Ак Хаба к 15 часам. До вечера еще далеко, надо бы заполнить время чем-то полезным. И я пошла по домам мончаков. Мой провожатый, Мурат, куда-то исчез, не вечно же ему вокруг меня виться!

Продолжение в №33 (17 августа 2016 г.)