АРС-ПРЕСС

Особое маленькое счастье

Моё детство не назовёшь счастливым. Мы не знали обновок, не знали, что такое игрушки. Зато у нас были свои игры, о которых современные дети не имеют никакого понятия.

Весной, как только в снегу появлялись прогалины, играли в лапту, в ней участвовали и девчонки, и мальчишки. Затем наступал сезон игры в бабки - только для мальчишек. Потом играли в городки, в чику - на мелкие деньги, а ещё в зоску. Любили лазить по скалам.

Зимой были другие занятия. Играли в "Дети - руки", в основном вечерами, иногда до полуночи. На лыжах катались с гор, делали трамплины.

Зимой на реке Поповке наледь выходила за берега, за счёт этого узенькая речка превращалась в довольно широкую. Частенько лёд был чистым, мы катались на коньках и играли "В ворота". Из снега делали пару ворот - друг против друга. Две команды, пусть небольшие, загоняли в эти ворота шайбу, только вместо шайбы у нас были коровьи или конские лепёшки.

Взрослый труд, взрослая беда

Весной 1940 года моё детство кончилось. С десяти лет началась сезонная работа, и тут уж не до игр. Отец перевёз нас в совхоз "Овощевод", на хутор Красная Грива. Он принадлежал ферме N 2, там был барак на семь квартир и общая русская печь для хлеба. Рядом стояли избушка, где тоже жила семья, три кошары для зимнего содержания овец, водокачка - воду качали из колодца.

Отец принял отару овец - 1 200 голов. Мы с братишкой (ему было 8 лет) пасли их до школы.

Школа была только до четвёртого класса, располагалась за 8 километров. До холодов мы ходили в неё пешком. Учился я в третьем классе, жили в общежитии.

В начале июля 1941 года мы пригнали отару на стрижку - и тут только узнали о начале войны. В кошаре стоял репродуктор - тарелка, передавали последние известия: после упорных ожесточённых боёв оставлены такие-то города...

Мы вернулись на свои выпасы. Овцы после стрижки стали беленькими, чистенькими, а тут прошли сильные дожди. В загоне было грязно, и, чтобы овцы не измазались, мы решили оставить их на ночь на травке возле загона.

Ночью животные поднялись и ушли в неизвестном направлении. Отец походил, поискал в темноте и не нашёл. Разбудил меня, посадил на лошадь и отправил искать. Я сам боялся, да ещё лошадь от каждого кустика шарахалась.

Когда начало светать, услышал человеческие голоса. Оказывается, недалеко от нас стояла ещё одна отара, туда наши овцы и ушли. Пригнали их братья Шотины. На нас смотрели недовольно: мол, распускаете скотину.

Отец загнал живность в загон, сосчитал - двух не хватало. Пошёл к братьям, они отказываются - не брали. Дошло до ругани. Приехал зоотехник, сосчитал овец у соседей - лишних не оказалось.

Видимо, и с зоотехником у отца вышел конфликт. Через несколько дней тот опять приехал, привёз с собой чабана Коконова с двумя сыновьями и передал отару им. Так мы остались не у дел.

Поставили отца сено метать с одним старичком. Мы с братишкой сено подвозили волокушей. За лето трижды видели, как мужиков с работы на фронт забирали. Приезжал нарочный с повесткой, мужчина втыкал вилы в землю, прощался со всеми и отбывал. Отец продолжал метать сено до конца сенокосного сезона.

На этом хуторе старшим чабаном работала моя сестра. Её мужа взяли в армию ещё в 39-м, отец ей помогал.

Зимой мы опять жили в общежитии, я был в четвёртом классе, снова одолевал пешком по 8 километров.

Дальше надо было учиться на центральной усадьбе, но из-за материальных трудностей в школу мне больше ходить не пришлось. А в начале 1943 года ещё и отца взяли в трудармию через военкомат, он был 1898 года рождения.

Работал в Челябинске на танковом заводе. Вернулся в конце мая 1945-го, мы его вначале даже не узнали - настолько худой и заросший. Но ничего, оклемался..

Я трудился уже у сестры, у неё была окотная отара. Окот начинался с конца апреля и продолжался до конца мая. Животных выгоняли в поле неподалёку от хутора. Окотившихся овец с ягнятами надо было доставить в кошару, для этого использовали "матковозки" - низенькие телеги на широких деревянных колёсах. На них ставили будку, состоящую из трёх секций - на три овцы. Мне пришлось две весны возить "матковозку", сначала на быке, потом на лошади.

К концу июня, когда подрастали ягнята, их выводили на выпаса на всё лето. Жили мы в чабанских вагончиках, которые возили на быках.

Голодный тыл

В 1944 году 5 апреля мне исполнилось 14 лет, а 7 апреля я стал штатным рабочим совхоза - пошёл трудовой стаж. Работал наравне со взрослыми.

Все военные годы было очень плохо с питанием, меня постоянно мучило чувство голода. Летом жилось ещё более-менее: ели дикий лук, чеснок, пучку - из нежных листочков варили суп. Ещё ели саранки, из них варили кашу на овечьем молоке; чинжелу, она вроде саранки, но росла на скальных пластах.

Хлеба по карточкам давали по 500 граммов, картошка родилась мелкая. Откуда ей быть другой, когда садили самую мелочь да с очистков срезали глазки... Варили её в мундире, ели нечищеную. Выручало коровье и овечье молоко. На выпасах переходили полностью на молоко и творог.

Ели всё, что можно есть, пузо набивали, а чувство голода не покидало. Весной колоски собирали, на самодельной крупорушке крупу мололи, варили кашу.

Один раз не повезло. После обеда, смотрим, в ходке, запряжённом парой лошадей, как барон, едет управляющий. За ним мальчишка на коне, везущем телегу с ящиком. Отобрал у всех колоски - заставил высыпать в ящик и уехал.

С нами были две пожилые женщины из посёлка Толстый Мыс и подростки. Они слёзно просили не отбирать, мол, дети голодные, но управляющий был неумолим.

Мы, как пугливые овцы, боялись его. Управляющий на ферме - царь и бог. А колоски эти потом запахивали, в лучшем случае запускали овец, и они их поедали.

Соли вообще не было. У нас на ферме старшим водокатом работал Фёдор Герасимович Трепин. Он с какого-то солёного озера привозил бузун. В нём солёности по сравнению с настоящей солью - 50 процентов. Этот бузун и продавал нам по 10 рублей за стакан.

Наш совхоз почти всю зиму забивал овец, большими обозами возили мясо в Ужур. Фронту оно было нужно. И мясники привозили настоящую соль - по 5 рублей за стакан.

О спекуляции Трепина солью наш председатель сельсовета Устин Дмитриевич Коробейников написал стихи:

Трепин, Трепин, где ты был?

На заводе соль купил,

Табачком он торговал,

Капитальчик наживал.

Чабаны и третьяки,

И овечки, и быки

Недовольные тобой -

Не снабжаешь их водой.

Этот председатель у нас был просто поэтом! А кроме обозов с мясом в Ужур, за 90 километров, пока снега было мало, гнали и большие табуны овец - на мясокомбинат.

В один из таких перегонов случилась недостача скота. Запахло уголовщиной. И тут Устин Дмитриевич сочинил фельетон в стихах:

Как в Ужур овец гоняли,

Знатно там попировали.

Шашлыки бараньи ели,

Танцевали, песни пели.

Из-за этого перегона многие пострадали. Главного зоотехника Урмана, зоотехника Михаила Вяльцева, ветврача Георгия Сукина и старшего чабана Темеркама Рахметова посадили на разные сроки.

Я просто влюблён был в коней!

Весной 1946 года моя работа чабаном закончилась. Поставили подвозить семена к сеялке. А после посевной, когда началась уборка сена, возил копны.

В начале ноября по санному пути мы с Володей Холодковым доставляли сено на конный двор на пяти лошадях. Возили каждый день, выходных тогда вообще не было.

Зима 1946-1947 годов выдалась очень холодной. Придёшь на конный двор утром - и своих лошадей не узнаёшь, они все белые, в куржаке. Выезжали затемно, возвращались, когда тоже уже было темно.

Где-то в середине зимы моего напарника забрали на другую работу, а мне в помощники дали девчушку 18 лет. Самому тогда исполнилось 16, но я уже был опытным. Приехали мы с ней грузить сено, а она ни с зарода подавать не может, ни раскладывать не умеет. Спросил, зачем согласилась на такую работу? Ответила, что управляющий её согласия не спрашивал.

Пошёл к управляющему, просил дать другого человека, но он отказал. Где-то через неделю я совсем обессилел: и делать всё приходилось одному, и голодным был постоянно. Однажды она ещё и черенок вил сломала. Неподалёку женщины грузили воз, я отправился к ним, попросил вилы. Пока ходил, моя напарница закоченела.

Наутро прихожу коней забирать, а её нет. Оказывается, девушка пальцы поморозила. Пошёл к управляющему, нашёл другого человека, который и грузить, и раскладывать умел. Так я возил сено пять месяцев. Это время было для меня самым трудным и голодным.

А весной 1947 года отменили карточки - и мы стали есть хлеба досыта. Сколько было радости: наконец-то избавились от мучительного голода...

Затем старший конюх дядя Вася Адодин пригласил меня работать на конный двор. Иногда днём, иногда ночью я пас лошадей. Были у меня три жеребца-производителя: Магбет, орловской породы, его сын Магбетёнок и Феодал, английского происхождения. Жеребцы стояли в станках, их надо было кормить и поить.

Дядя Вася заставлял устраивать лошадям променад каждый день. Магбет и Феодал вели себя спокойно, на них можно хоть рысью скакать, хоть галопом. А вот Магбетёнок очень горячий, я на нём боялся ездить, всегда держался за гриву и натягивал удила.

Он был чисто вороным, как его отец. Я про себя звал Магбетёнка Карагёзом - лошадь с такой кличкой была у Казбича в романе М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени".

Однажды я зашёл к Магбету, поставил ведро, а он в мою сторону даже не повернулся. Понаблюдав за ним и почуяв неладное, я пошёл к дяде Васе: похоже, конь заболел.

Отправили меня на центральную усадьбу за главным ветврачом. Тот жеребца осмотрел, конь вроде чуть повеселел, а ночью пропал. До слёз было жалко. Врач огласил диагноз: менингит...

Когда начался сенокос, меня поставили косить сено на лошадях. В тот год мы получили три новых косилки, на одной работал я. Дядя Вася по блату дал хороших лошадей, обе были рыжими: Киприяниха - крупная лошадь, а Сибиряк - стройный, как кавалерийский конь, мерин. Какое удовольствие было на нём ездить! Можно хоть рысью, хоть галопом - не тряхнёт.

Жили мы, восемь косарей, в вагончике. Ночью лошадей поочерёдно пасли. Придёшь утром, Киприяниха стоит смирно, сразу даёт уздечку надеть, а Сибиряк всё время убегал, приходилось за ним гоняться. Я просто влюблён был в этих коней! Жаль, не имелось в то время фотоаппарата, во всех ракурсах бы их снимал. Они у меня до сих пор перед глазами стоят, я их и сейчас люблю.

Когда началась уборка хлеба, на этих же лошадях возил зерно от комбайнов. Днём всё было нормально, а ночью - беда. В поле несколько комбайнов, поди разберись в темноте, который твой. А они при сухой погоде работали до 4 часов утра.

Потом где только не приходилось работать. Заправщиком был, подвозил горючее в бочках к тракторам, силосные ямы вскрывал, даже два дня снопы вязал. В общем, коров не пас и на комбайне не трудился, а всё остальное делал, пока в 1952 году меня не послали на курсы шофёров в город Уяр. Наконец сбылась моя детская мечта. И началась совсем другая жизнь...

На пенсию ушёл из автопарка. Общий стаж - 49 лет, из них 41 год отработал шофёром на одном предприятии и с одной записью в трудовой книжке.

Михаил ФАТКУЛИН. Новосёлово.

Когда мне исполнилось десять, стало не до игр

Последние новости