Когда в 1945-м пришла победа - в деревне стоял вой

Жили мы в большом доме с родителями отца - дедом Антоном Акимовичем, спокойным и хозяйственным человеком, и бабушкой Агафьей Селивоновной, волевой и решительной. Когда возникали проблемы, разбираться в контору колхоза шла она. У нас было большое подворье, имелись конюшня и хлев, водилась разная живность.

Папа, Александр Антонович Гриболев, 1912 года рождения, работал в 1941-м продавцом в магазине-сельпо. Ушёл добровольцем на фронт сразу, хотя освободили от службы по болезни. Так как он был грамотным (работал в колхозе счетоводом и землемером), его зачислили в артиллерию.

В нашей деревне стояло примерно 40-45 домов, из каждого мужчины, да не по одному, ушли на фронт. А вернулись семь человек. Остальные погибли в первые месяцы войны. Сибирские части бросали в самое пекло. Папа умер в феврале 1942 года, под Ржевом, отбивая станцию Чертолино. Ему было 30 лет. Мама осталась вдовой в 27.

Все заботы легли на плечи женщин и детей. Мы снабжали фронт, вытягивая из себя жилы, отдавая последнее, часто голодая. Дети с семи лет ходили в поле на прополку хлебов, заготовку сена. Мы собирали колоски после уборки комбайном - одну корзиночку колосков можно было взять себе, две отдавали в колхоз.

Позже копали картошку, убирали турнепс, дёргали посконь. Было много домашней работы - надо было накормить и напоить живность, прополоть огород. И в школе учились без лени. Так как тетрадей не было, писали на газетах. Чернила делали из сажи, а учительница разводила себе красные из свёклы.

Когда в 1945 году пришло известие о победе - в деревне стоял вой. Люди и радовались, и плакали, рыдали о своих погибших.

Как мы учились

В школе я училась хорошо. Она у нас в деревне была только начальная, с первого по четвёртый класс.

Учительница вела уроки одна во всех четырёх классах. Проходили они так: в одном помещении занимались сразу по два класса, например первый и третий с утра, а второй и четвёртый - после обеда. И наш педагог занималась со всеми сразу.

Авторитет у неё был большой. На колхозном собрании обязательно обсуждались школьные дела - ремонт, отопление, успеваемость, обеды (простенькие, но обязательные для всех детей и учительницы, ведь многие недоедали). И средств для этого колхоз всегда выделял достаточно.

По праздникам (например 7 Ноября, в дожинки - это когда убирали последний сноп урожая, и в другие важные дни) мы, школьники, выступали со своей самодеятельностью перед колхозниками. Кстати, праздники отмечали всей деревней вскладчину, много пели, плясали.

После начальной школы в пятый класс нужно было идти учиться в соседнее село Фаначет, там была семилетка. Находилось оно в 10 километрах от нашей деревни.

Я всю неделю жила на квартире у хозяйки, тёти Наташи, а в субботу после обеда пешком бежала домой. В воскресенье с котомкой за плечами (продукты на неделю) возвращалась учиться. И так три года - с осени до лета.

Ходила одна, в любую погоду. Дорога стелилась через поля и лес. Иду, бывало, побаиваюсь волков, держу в руках палку, чтобы обороняться. Но, видимо, ангел мой всегда был рядом - за все года никто меня не напугал.

Собирались в семилетку дети из многих деревень - со всей округи. Но немногие её оканчивали. В основном в те годы ограничивались начальной школой. Из своей деревни я одна получила высшее образование.

Ссыльные

А моя милая мамочка всё жила одна. Дедушки и бабушки умерли, она в огромном доме оставалась в одиночестве, пока не поселилась у неё ссыльная поселенка Надежда Супрун со своим сыном Витей. Жили они много лет душа в душу, стали родными.

Надежда Евсеевна Супрун отсидела в лагерях 10 лет, родила там ребёнка; с ним её отправили на поселение. Это была простая женщина с Сахалина, которой исполнилось около 40. После реабилитации она вернулась на Сахалин, до конца жизни писала нам письма...

Тасеевский район расположен в глухой тайге, далеко от железной дороги, поэтому политических ссыльных, отсидевших свой срок, но не реабилитированных, здесь было много. Среди них - самые разные люди: и по возрасту, и по образованию, и по происхождению. Например, я работала в проектном институте с двоюродной сестрой нашей последней царицы.

В Фаначете, у хозяйки, тоже жили ссыльные. Особенно мне запомнились двое. Во-первых, Елена Васильевна Соболь - москвичка, фельдшер по специальности. Работала у нас в больнице, была образованной и очень весёлой, юморной. Ей было всего 28 лет, 10 из них она провела в лагере.

Долгими зимними вечерами Елена описывала мне жизнь и учёбу в Москве. А потом перешла на писателей: пересказала мне всего Дюма, О. Генри и других. Когда я была в шестом классе, она принесла откуда-то книгу "Овод", и мы вместе рыдали над ней.

Вообще-то книг в те времена - в 50-х годах - у нас на селе не было. В библиотеке школы стоял один книжный шкаф с художественной литературой, и тот неполный. Так что на книги был страшный голод. Помню, когда я училась в третьем классе, у нас в Пронине появились гоголевские "Вечера на хуторе близ Диканьки". Так мы всю зиму читали их вслух, собираясь в конторе деревней.

Второй ссыльный - Лев Андреевич Флоринский. Когда я училась в седьмом классе, тётю Лену перевели в другое село, а у хозяйки появился этот новый постоялец - академик, доктор филологических наук.

Это был высокий, седоватый мужчина с очень выразительным лицом и красивым голосом - басом. Пел старинные романсы...

Лев Андреевич сильно скучал по своей семье, а тут я, готовая слушать его, разинув рот. Вот и изливал он свои чувства мне. Тоже чему-то учил, рассказывал новое.

В то время начались некоторые послабления для ссыльных, разрешалось выписывать книги. Вот мы со Львом Андреевичем и развернулись: он получал литературу, а я читала! И романсы, которые исполнял, я раньше никогда не слышала. У нас обычно пели русские народные песни, репертуар кинофильмов... Но надо сказать, делали это очень красиво, разложив песни на голоса. Моя мама тоже пела хорошо, у неё был высокий голос.

Не хотела учить немецкий

Многое мне эти ссыльные дали, многому научили. Например: не болтай лишнего, думай, что говоришь. А вообще-то они очень страдали - и морально, и физически, так как абсолютно не были приспособлены к жизни в наших условиях.

Вот как начал свою жизнь в Фаначете тот же Лев Андреевич. Его привезли в село зимой, поселили где-то в пустой избе, дали в колхозе работу - отправили на лошади в поле за соломой. Он выехал на санях за околицу, лошадь встала - и всё! Не слушается, только хвостом машет. А они в войну были так приучены - пока не заорёшь матом, с места не двинутся.

Одет Лев Андреевич был в старую короткую фуфайку, руки торчали чуть не по локоть. Понятно, стал замерзать, а дорога пустая, никого нет. Наконец, попался навстречу малец, завернул незадачливого конюха обратно. Устроили его после этого работать в конторе колхоза, к тёте Наташе поселили. Познакомился он с сельской интеллигенцией - полегче стало.

Директором школы в Фаначете был немец, Генрих Генрихович Шимц. В самом начале войны к нам в Сибирь и в Казахстан были эвакуированы немцы с Поволжья. Там находилось немецкое поселение ещё со времён Екатерины II, она была инициатором заселения русских земель своими единоверцами.

Земли в Поволжье богатые, климат отличный, просторно. И колония разрослась, не сливаясь с местным населением. Люди были работящие, чистоплотные. Русского языка почти не знали. Жили состоятельно. В эвакуацию приехали с богатым домашним скарбом.

Было им трудно сначала, особенно пожилым. Мужчин сразу отправили на "трудовой фронт". Остальные постепенно привыкали к новой жизни. Дети выросли, со временем переженились на русских. Они и до сих пор живут в соседних сёлах.

Так вот, Генрих Генрихович преподавал нам математику, а его жена, Эмилия Христофоровна, учила немецкому языку. А я в пятом и шестом классах принципиально не хотела учить немецкий - и только после переговоров с представителем районо взялась за ум. Окончила школу с пятёрками по всем предметам.

Зимой - в "ямщину"

Не могу не сравнить нашу жизнь в тылу с фронтом. Конечно, нам не угрожала мгновенная смерть, ужасы, кровь, сами фашисты. Но! Вся тяжесть сельского труда легла на детей, особенно 13-16-летних, и женщин.

Механизации было мало. Керосина, бензина - почти ноль. Даже лампы керосиновые сменили на камины, где горели чурочки дров.

Тракторы работали тоже на дровах. На них стояли газогенераторы, топилось это берёзовыми чурками - на том и ехали. Всё, что выращивали, сдавали государству.

Мне было всего четыре года, когда началась война, но я помню, как мама ездила зимой в "ямщину" - возила зерно на лошадях до Канска, за 150 километров. На сани грузили мешки и везли их, ночуя в придорожных деревнях.

Мама моя была ростиком 150 сантиметров, худенькая. Вместе с другими такими же женщинами она ворочала и таскала на себе эти кули.

До Канска трое суток дороги, в обозе - три-четыре человека на четырёх лошадях, без охраны. Но за все годы войны на них ни разу никакие бандиты не напали, не убили, не украли золотые, кровью и потом политые мешки для фронта.

Домашний скот облагался налогом. Например, с одной коровы нужно было сдать 14 килограммов топлёного масла в год. Выращивали телят, поросят, ягнят - всё было записано, большая часть мяса опять же сдавалась государству.

Дрова для отопления домов заготавливали ранней весной, когда уходили сильные морозы. В лесу, по колено в снегу, пилили мы с мамой тоненькие берёзки, складывали их в поленницу - до следующей зимы. Пилили и плакали - сил не было. Потом, на следующую зиму, вывозили на санях дрова домой, запрягая кормилицу-коровушку.

Спасибо, часто помогал двоюродный брат Ваня, он был на четыре года старше меня...

Сейчас вспоминаю всё это и думаю: как мы не сломались, выстояли?

Наши дорогие мужчины гнали врага, отдавая свои жизни, оставляя своих детей сиротами. А теперь говорят, что разгромили фашистов англичане и американцы. Не верьте, детки мои и внуки, в эти басни. Мы миллионами своих и ваших родных устлали поля и леса до самого Берлина, до полной и безоговорочной победы над фашистами!

Давайте гордиться нашими предками, они это заслужили!