АРС-ПРЕСС

Сборище замерзающих ежей власть, общественность и действительность. В споре о действительности вряд ли когда-нибудь люди придут к единому мнению. Когда все говорят об общем, каждый при этом думает о своем. Это не мешает делу, если в деле есть общий резон. Если же нет, начинается разброд и шатание. Затяжная болезнь нашей общественной жизни – хроническая недостаточность общности. Действительность не соответствует нашим ожиданиям. Вертикаль власти не стала стержнем социального целого, а неформальные связи между людьми, незримая основа гражданского общества, слишком слабы, чтобы можно было говорить о национальном единстве. Собственно говоря, сплоченности и солидарности (кроме родства или кумовства) людским сообществам недоставало всегда и везде, но в наше время нашим людям этих (как теперь модно говорить) духовных скреп недостает особенно. Человек человеку – брат или сват, а гражданин гражданину – чужанин.

Представляя образ социума, можно взять за основу гениальную метафору знаменитого философа: сборище замерзающих ежей. Артур Шопенгауэр, известный мизантроп, всю сложность проблемы человеческого общения свел к основному противоречию: и хочется, и колется. Тяга к сближению вполне понятна. Вселенная непостижима для разума и безразлична к человеку; жизнь тяжела и ненадежна. Хочется собраться, сплотиться, чтобы совокупным живым теплом противостоять обступающему холоду. Эта затаенная тоска по общности тянет душу с библейских времен. Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их. Ибо, если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его. Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться? И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него. И нитка, втрое скрученная, нескоро порвется. *)

Воистину так! Каждый, кто во дни невзгод и в час печали чувствует мертвящий холод, проникающий вглубь души из потустороннего мрака, хотел бы прижаться к ближнему, чтобы найти в нем сочувствие и сострадание, но… наткнувшись на ожесточенную отчужденность, уязвленный разум осознает, что следует держаться от ближнего подальше, – да и самому быть настороже. Люди вокруг разные; кто знает, чего от них ждать? Стоит только расслабиться – подберутся поближе и возьмут за душу… И, дрогнув сердцем, один отдаляется от другого – отступает в себя… в зябкую туманность собственного существования.

Внутреннее противоречие, характерное для человека как общественного животного, озадачивало всех, кто занимался анализом нравов. Вот как этот парадокс, встроенный в менталитет, вскрывает Иммануил Кант. Человек – существо, предназначенное для общества (хотя и необщительное), и в развитом общественном состоянии он чувствует сильную потребность делиться с другими (даже без особой цели); но, с другой стороны, ограничивая и предостерегая себя из страха перед употреблением во зло другими его откровенности, он вынужден значительную часть своих суждений (особенно о других) скрывать. Он охотно поговорил бы с кем-нибудь о том, что он думает о людях, с которыми общается, о правительстве, религии и т.д.; но он не может отважиться на это отчасти потому, что другой, сам тщательно скрывающий свое мнение, может употребить это ему во зло; отчасти потому, что если он чистосердечно признается в своих ошибках, а другой умолчит о своих, то он может потерять его уважение. **) Это предостережение Канта часто притормаживает мои критические рассуждения, особенно по части суждений о людях, с которыми я общаюсь, о правительстве и религии и т.д. Когда судишь о действительности без оглядки на общее мнение, чувствуешь, как в отношении окружающих появляется холодок, от которого остывает желание высказываться по существу вопроса. В приличном обществе хорошим тоном предполагается недоговоренность. А благоразумием – недоверие. На то ежу иголки, чтобы держать всех других на безопасной дистанции. Мало ли чего…

* * *

Случается так, что в особо тяжелых ситуациях, когда дело идет о жизни и смерти, люди преодолевают в себе взаимное подозрение и, доверившись ближнему своему, обретают друг в друге всю полноту человечности. Под давлением экстремальных обстоятельств, намного превосходящих привычный гнет житейских невзгод, люди способны на героическое самопожертвование и честное мученичество. Так чудесно сплочены были первые христианские общины, разливом альтруизма вызывая зависть и ненависть современников, до глубины души разъеденных цинизмом. Увы, когда христианство завоевало идеологическое господство, чудо всеединства из него ушло. Человечность униженных и оскорбленных никогда еще не переживала час освобождения даже на минуту. ***) Ханна Арендт как социолог пришла к этому выводу, сопоставляя опыт еврейской солидарности в период репрессий и процесс распада диаспор после прекращения преследований. Сходное ощущение экзистенциального отчуждения испытали те, кто пережил разложение социализма. Когда советская власть держала советских граждан в ежовых рукавицах, люди терпели сообща – соседствуя, сочувствуя, сострадая. Куда вот только общее делось, когда жизнь стала вольнее…

Пожалуй, едва ли не единственное, что при всех несходствах объединяет расслоившееся население страны – надежда на лучшее. Надежда уходит последней. Но, если надежду не поддерживать действительностью, рано или поздно она все-таки уходит. И тогда в пустом сердце (по великому слову Андрея Платонова – в безысходном месте внутри человека) зачинается русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Из какой-нибудь искры, брошенной на ветер времени, возгорится пламя – и замерзающие ежи, теряя благоразумие, будут раздувать огонь и греться на пожаре, угорая от смрадного дыма. Нет зверя страшнее отмороженного ежика, вошедшего в раж.

Мятеж – это общественная деятельность, вышедшая за пределы действительности.

* * *

Суть общественной деятельности в ее целесообразности. В результате гражданской активности в социальной сфере конденсируется и концентрируется общий смысл: социальный клей, как назвал философ Мераб Мамардашвили осознанное ощущение принадлежности к целому. Эту таинственную субстанцию вырабатывает национальная интеллигенция. Однако в нашей действительности в функциональных отношениях бюрократического аппарата и образованного сословия нет надлежащего взаимодействия. Система по возможности и по необходимости использует интеллигенцию, – но не как интеллектуальный потенциал, а как административный ресурс. Диалог власти и общественности у нас сводится к монологу; власть изрекает директивы, обусловленные ее интересами, а общественность должна каждую из них интерпретировать по Канту – как категорический императив, то есть моральную необходимость быть по сему. На это соглашаются не все. В результате состав общественности (как прежде, так и теперь) последовательно фильтруется. В публичные авторитеты назначаются интеллектуалы, согласные сменить род деятельности – от служения истине перейти к обслуживанию власти. Французский интеллектуал Жюльен Бенда назвал это явление, в разных формах характерное для всех политических систем ХХ века, предательством клерков. Вместо социального клея агенты влияния, ангажированные режимом, выделяют едкую слизь, разъедающую естественные связи, образовавшиеся между людьми в повседневной действительности. Рыхлой массой обособленных людей управлять много легче, чем внутренне организованными сообществами.

В пространстве взаимодействия власти, общественности и действительности, словно в Зоне, описанной Стругацкими и показанной Тарковским, творятся странные вещи. Большей частью скверные… Собственно говоря, зоной контакта, то есть промежуточной средой, опосредующей интересы государства и народа, является виртуальное пространство, создаваемое средствами массовой коммуникации. В ходе публичных прений относительно направления событий равнодействующая разных сил становится вектором истории. При этом повестка дня должна определяться не выгодами власти, а вызовами времени. Вопрос о судьбе страны должен решаться в общественном сознании, а не в кулуарах парламента и не в кабинетах правительства.

К сожалению, в сфере общественной деятельности активных людей подвизается гораздо больше, чем ответственных. Слишком часто в спорных ситуациях общественность представляют одиозные личности: общественники по призванию, которые не делают ничего, кроме карьеры, а карьеру делают всеми правдами и неправдами. Их идейные убеждения удачно и успешно совпадают с курсом руководства, – поэтому у них нет проблем ни с политической ориентацией, ни с моральной рефлексией. Блаженны нищие духом! им принадлежит не только царствие небесное, но и общественное мнение на грешной земле тоже приватизировано ими.

Впрочем, все болезни официоза свойственны и той части говорящих голов, что выражают протест против существующего порядка вещей. Обычно (от безысходности) их называют либералами. Что на самом деле не совсем так – или совсем не так. Либерализм, истощенный вседозволенностью, умер… но, вдохновленный голливудскими технологиями, в своем посмертном существовании превратился в идеологического зомби – и все, кого он в акте ментального контакта заразит вирулентной злобой, становятся агрессивными распространителями тоталитарной толерантности. Любой, чье мнение отличается от установленного стандарта, становится жертвой ритуального поругания и риторического пожирания. Смысл либерализма превращается в нонсенс: те, кто защищает свободомыслие, вводят санкции против тех, кто думает не так, как они! Такая вот контрафактная хрень продается у нас под брендом толерантности…

Нынешние проблемы инакомыслящих, то есть привыкших жить своим умом, – маленькие трагедии лишних людей: чужие среди своих, и чужим не свои. В сфере государственной идеологии самодеятельных идеалистов по определению не жалуют. Но и ретивые правозащитники, собравшиеся у священного огня единственно правильной свободы (чья статуя с факелом зиждется у входа в Америку как ангел с огненным мечом у врат Эдема), несогласных в свой круг не пускают. Так вот и живем…

* * *

Всю жизнь я более-менее успешно уклонялся как от административной работы, так и от общественной деятельности. Проведя юность свою в рядах ленинского комсомола, во всех славных делах его стойко держался в задних рядах. Я хранил гражданскую инертность как верность свободе, которую любил без надежды на счастье. Чтобы не делать ничего общественно полезного, надо было прилагать немало целенаправленных усилий. Чтобы не быть куда-нибудь избранным, порой приходилось совершать некоторые безобразия, тем самым лишая себя доверия коллектива. Вспоминая себя как уклониста от призыва на действительную гражданскую службу, угрызений совести я не испытываю, хотя и гордиться тут нечем. Я знаю, что мое место в активе общественности занимал кто-то другой – и не уверен, что это было лучше для общего дела.

Моим обществом стала рассеянная среда разрозненных людей, дороживших своей относительной независимостью. Круг моего общения в разные времена составляли критические идеалисты, вышедшие из народа, но не вошедшие в группу поддержки власти. Мало кому из них удалось в рамках регламента согласовать требования действительности с критериями совести. Оттого среди моих друзей было много замечательных людей, щедро одаренных природой, но мало обласканных судьбой. Имена тех, кто делает то, что должно, не стараясь понравиться тем, кому нужно, редко попадают в списки лиц, представленных к награждению в связи (или без всякой связи) с их заслугами. Так уж у нас заведено: в чести не тот, кто честен, а тот, кто честолюбив. Удивительно: до чего талантливы отдельные русские люди – и до чего бездарно русское общество! ****) Да уж… не поприще самоотверженных мужей, а сборище замерзающих ежей. Вместе худо, а врозь холодно…

Ряд скандалов последнего времени, в которых особенно наглядно проявилась неспособность общественности взять на себя регулятивные функции в сфере формирования общественного мнения, обозначил тенденцию к дальнейшему похолоданию идейно-политического климата в стране. Очередная оттепель кончается так же бесславно, как и все предыдущие. Возвращается зима тревоги нашей (по образному выражению Уильяма Шекспира), и замерзающие ежи, от природы лишенные теплого меха, в ожидании худшего отращивают иглы погуще и замыкаются в себе, ощетиниваясь друг против друга. Но – одному как согреться?

*) Екклесиаст: 4; 9-12.

**) Иммануил Кант «Метафизика нравов».

***) Ханна Арендт «Человечность в темные времена».

****) Сергей Дурылин «В своем углу».

Владимир Ермаков

Некстати

Последние новости