Каждый помнит по-своему, иначе…

И Сухиничи, и Думиничи,
и лесную тропу на Людиново —
обожженное, нелюдимое.

Это стихи Семена Гудзенко, который в 19 лет добровольцем ушел на фронт, а в 31 год вследствие тяжелейшего ранения – из жизни.

Прав поэт, даже об одном и том же событии мы вспоминаем по-разному. Каждый – по-своему. В том числе и о войне, годовщину Победы в которой мы скоро будем отмечать.

Бог меня миловал – войну я не застал, в отличие, например, от одного моего друга – Гены Головкова, которого угораздило родиться 22 июня 41-го (может, еще и в 4 часа утра, но он не признаётся). А я родился через пять лет после Победы в том самом Людинове, которое к той поре хоть и перестало быть «нелюдимым», но надолго осталось «обожженным». Да оно и понятно – после того как немцы в январе 1942 года второй раз заняли город, так он до самого окончательного своего освобождения в сентябре 43-го находился в прифронтовой полосе.

Повторюсь: войну я не застал, но её временная близость ощущалась во всём постоянно и очень остро. Поросшие крапивой и бурьяном пепелища домов с полуосыпавшимися печными трубами. Бомбовая воронка на огороде, где по весне на дне скапливалась вода, в которой водилось множество тритонов. Не успевшие зарасти окопы на соседнем лугу. Уличные качели, которые нам, пацанам, сделали отцы, приспособив на перекладину противотанковое ружье. Свинец для грузил, выплавленный не из аккумуляторов, а из пуль. Ровесники, покалеченные, а то и похороненные, потому что по глупости бесшабашно курочили мины или снаряды.

Как сказал поэт, «обожженным» оказался не только и не столько сам город, «обожженными» оказались люди и судьбы.  

Дежа-вю какое-то – то ли читал, то ли в каком-то фильме видел, но это со мной было, абсолютно точно: сижу на приступочке около магазина, поджидаю мать. Выходит мужик, лет 50-ти, галифе потертое, телогрейка, армейский мешок за спиной. Сколько-то разглядывал меня, потом подзывает:

- Слышь, пацан, подойди-ка.

- Чего, дяденька?

Снова приглядываясь ко мне, покопался в кармане, достал конфету – простенькую такую карамельку с прилипшими табачными крошками:

- На, держи.

Я и застеснялся, и заробел – человек-то незнакомый:

- Да не, дяденька, я не хочу…

Мужик как-то насупился, странно, как показалось, скривился:

- Держи, говорю.

И вдруг неожиданно потрепал меня по голове:

- Эх, сынок, сынок…

Снова по голове меня потрепал и, сильно прихрамывая, пошел к автобусной остановке. Что или кого вспомнил он, глядя на незнакомого пацана? Обожженная судьба…

Или еще в памяти осталось, как ходили с отцом в баню и как со стороны жутковато было глядеть на покалеченные, иссеченные синими и красными рубцами тела молодых еще совсем мужиков. В парную нам, мелким, заходить не возбранялось, но забираться на полки было невмоготу – жарко! – и мы жались ближе к полу. А они охаживали друг друга вениками, покряхтывали от удовольствия, без стеснения интересовались:

- Где это тебя так?

- На ноге что ли?

- На ноге не видно, я про то, что на боку, – вон яма какая.

- А-а-а, это в Венгрии. Город Секешфехервар слыхал?

- Да иди ты! А я ж тогда на Балатоне был.

- Так ты тоже с 3-го Украинского?

- Не-е-е, я со 2-го, да все равно – ты глянь, где встретились! Ну надо же! Тебя как звать-то? Сергей? А я Гриша. Пойдем, Серега, посидим…

Это с той поры в голове намертво отпечаталось название города – Секешфехервар, который, как тогда балагурили, взять было проще, чем выговорить. И эти ребята, казавшиеся тогда невообразимо взрослыми, а мне сегодняшнему годящиеся в сыновья, – они тоже остались со мной. Как и двое отцовских братьев и брат матери, с войны не вернувшиеся. Они остались двадцатилетними, чтобы я мог растить своих внуков.

Они для меня сделали всё, что могли, и даже больше. Что я могу для них сделать?

Только помнить.

Виктор ВДОВЕНКОВ.