АРС-ПРЕСС

«В жизни всегда есть место подвигу»… Наше поколение, возросшее на непререкаемом авторитете литературных классиков, принимало это утверждение на веру с пылом настоящих атеистов. Мало задумываясь при этом о сути сказанного. Подвиг, мужество, героизм, самопожертвование…

Вот эта часть слова — «само» — как-то незаметно уходила на задний план. Для школьных сочинений хватало чужих примеров. Кто-то до нас — задолго до нас! — бросался грудью на пулемётный дзот, с гранатой под танк, горел в небе, жертвовал собой, заслонял, спасал…

Всё это можно было, стараясь не забывать об орфографии и пунктуации, старательно описать, не выходя за рамки предложенной гороно тематики. Были чудаки — примеряли подвиг на себя: смогу или нет? По моим личным наблюдениям, тот, кто этим «заморачивался», в будущем чаще всего оказывался человеком прочным, качественным. Как-то умел противостоять гадостям, подлостям, маленькой и большой выгоде…

Со временем, когда официальная идеология ослабила хватку, появилась возможность подумать самому. Стало ясно: подвиг — это поступок. Поступок — это характер. Характер — это сопротивление. Обстоятельствам. Самому себе…

Владимиру Шарпатову, который отмечает сегодня 75-летний юбилей, в этом смысле повезло и не повезло одновременно. Каково это, когда твоя личная жизнь тиражируется и комментируется в сотнях изданий? Когда твоя судьба, не спросясь, ложится в основу фильмов — документальных и художественных? Когда сам ты становишься «поводом» для проведения «классных часов» и диспутов на ту же самую, вечную тему — в жизни всегда есть место подвигу…

Легендарный лётчик Владимир Шарпатов, бежавший из афганского плена вместе с экипажем на своем Ил-76. Единственный в Тюменской области Герой России. Депутат Тюменской областной Думы от «Справедливой России». Наш собеседник.

Откуда берутся герои

Масштаб человеческой личности, как ни крути, задаёт сама судьба. Можно, как Шарпатов, родиться в небольшом посёлке Красногорский Марийской Республики, чтобы потом летать над всей огромной Россией. Не по книжкам, не по фильмам — самому видеть бескрайность большой Родины.

Мама будущего героя работала кассиром на железнодорожной станции. Отец Владимира Шарпатова был простым шофёром. Он и на фронте был шофёром, возил боеприпасы на передовую. Бывал в окружении. С Великой Отечественной пришёл героем: медаль «За оборону Москвы», «За отвагу». И четыре благодарности «лично от товарища Сталина». Человеком был крайне скромным. С сыном был требователен и строг. «Два раза повторять не приходилось, — улыбается Шарпатов, — слово скажет — и всё. Попробуй ослушаться».

Себя Владимир Ильич отчётливо помнит с трёх лет. Первый знак судьбы, полученный в этом возрасте, тоже хорошо помнит. В их посёлке были спецлагеря, где обучали резервистов. Там же были развёрнуты госпитали. Однажды доставили какого-то, видно, особо важного раненого — на самолёте. А люди самолётов-то отродясь не видывали! Народ бросился смотреть. «Мама меня подхватила — и тоже туда. Лётчик всех гоняет от самолёта: он же деревянный, перкалем обшитый, поломать можно… Не знаю, мама моя, должно быть, ему понравилась, а она симпатичная у меня была! — только он меня к самолёту подпустил. Я хвостовое оперение потрогал, потом он в кабину меня посадил — «порулить». И спрашивает меня: «Лётчиком будешь?» Говорю: «Конечно, буду!»

В школе маленький Шарпатов много читал. Любимые его книги представить несложно. Книги, которые, как он сам говорит, сформировали его характер. Это «Служу Родине» Ивана Кожедуба, трижды Героя Советского Союза. Это «Повесть о настоящем человеке». И особо — «Два капитана» Каверина. Саша Григорьев стал его любимым героем. Образцом справедливости, честности, упорства. «Внуку дал почитать — два года дочитать не может», — с сожалением говорит Шарпатов.

С увлечениями в молодости, как говорится, вопроса не стояло: не раздумывая, записался в аэроклуб. Поступил в Казанский авиационный институт. До этого поступал в лётное училище. По конкурсу не прошёл. Сын шофёра — всё сдал на «хорошо» и «отлично». Но в тот год много москвичей поступало. Был даже внук какого-то революционера. Сдал на трояки, но в лётчики оказался годен.

Исторические неточности

С журналистами, которые много писали и пишут о Владимире Шарпатове, у него отношения… разные. Одних уважает, других нет. Сам он считает, что профессия журналиста категорически исключает небрежное отношение к фактам. И тем не менее… В одном из очерков, сварганенном проворным очеркистом, он насчитал двадцать — именно так — неточностей. Звание «Герой России» — «Герой» с маленькой буквы. В плену у талибов, откуда Шарпатов «угнал» свой Ил-76, они с экипажем были год и 12 дней. В очерке же было сказано: 12 дней. Так, мол, посидели пару недель в талибской тюрьме, подумали — да и бежали. Когда он, недоумевая, позвонил в редакцию, ему запальчиво ответили: а чего вы, собственно, хотите?! Цензуры у нас нынче нет!

Эпизод этот, возможно, не стоило бы упоминать, но в нём, если вдуматься, как раз и скрыта старая советская литературная «традиция»: биография героя, живая, сложная, неровная — со временем не просто искажалась, но и лакировалась, «купировалась», подгонялась под простой и доходчивый шаблон. Из любого героя можно было сделать проходную тему для очередного школьного сочинения, одобренную очередным чиновником от образования…

Зато с другими журналистами Шарпатов дружил. Например, с тюменским журналистом Виктором Егоровым, тем самым, что создал в Тюмени «Народный фронт». Вместе ездили в «рейды». В те времена на одном из живописных берегов Пышмы партийная номенклатура решила построить дачи — на водоохранной территории, с отсыпанием земельки за государственный счёт. С трёхметровыми заборами.

Материал тогда напечатали. Прокуратура отреагировала немедленно: Шарпатова вызвали и сурово поинтересовались: а почему это он вписал в ордер на полученную квартиру — своего сына, курсанта училища? Шарпатов тогда возмутился: в авиации, где бы он ни работал, никак не мог получить квартиру, всегда оказывался «в конце очереди». Работал в Плеханово — потребовались опытные лётчики, переучили, перевели в Рощино. Потребовались грамотные инспекторы — перевели в Управление гражданской авиации (ушел, не выдержал, как сам говорит, бумаготворчества). Одним словом, авиация на квартиру так и не расщедрилась. Зато жена от своего института получила трёхкомнатную, куда они и вписали сына, ожидая его возвращения в Тюмень. А про Витю Егорова тогда в одной из местных газет сообщили: будучи студентом — это девять лет назад! — он попал, о, ужас, в вытрезвитель. Короче, разоблачили Народный фронт. Не тогда ли начали формироваться у лётчика Шарпатова представления о справедливой России?

Вернуться в Афган

В одном из последних интервью, данном Шарпатовым неугомонной тюменской прессе, прочитала о двух его «стратегических» планах: завершить строительство бани на дачном участке и оформить наконец загранпаспорт, чтобы иметь возможность вернуться в Афганистан, в Кандагар, где у него до сих пор лежат припрятанные последние страницы дневника и компас. И еще — простейшая наземная карта, раздобытая им тогда, в плену, всяческими правдами и неправдами у Красного Креста. По звёздам, говорит Шарпатов, ориентироваться было очень сложно, кто его там различит — Большой ковш над Афганом…

— Баню достроили? — спрашиваю.

— Достроил.

— Паспорт оформили?

— Оформил…

Но так до сих пор не вернулся он в то место, в то время, которое, как выясняется, очень трудно забыть. Первая возможность вернуться была при съёмках фильма «Побег из Кандагара» на РЕН-ТВ. Вторая — во время съёмки документального фильма «Афганская западня». Шарпатову предлагали слетать в Кандагар, американцы, которые уже базировались в тех местах, вроде обещали поспособствовать. Не случилось…

Так что и дневник, и простейший школьный компас так и лежат где-то…

— Владимир Ильич, как вам удавалось посылать сигналы на Родину, какими путями выходили на связь?

— После того как нас захватили, талибы стали все транзитные самолёты садить на досмотр, в том числе и самолёты Бута — того, который сейчас в Америке, мы у него работали, они летали тогда на Джелалабад. С ними прилетал замечательный, порядочный человек, наш друг Мунир Амирович Файзуллин. В Кандагаре он навещал нас в тюрьме, привозил что-то из одежды, из еды, воду, главное — привозил нам письма от родных. Как-то даже водку «Абсолют» перелил в пластиковую бутылку и доставил… Это опасно было. В стране строгий сухой закон, его могли в ту же тюрьму посадить… Да и нам, если честно, водка лишняя была: и без того среди членов экипажа разборок хватало. Обсуждали предложенные мною варианты побега — кто-то был согласен, кто-то опасался… Я с Муниром отправлял письма домой. Как-то даже удалось отправить аудиозапись, звуковое письмо. Талибы за нами следили бдительно, я боялся, что они поймут что-то о наших планах, поэтому в письмах всё тщательно шифровал. А сыну в том аудиописьме сказал так: «Сынок, читай книги про Девятаева, там всё очень хорошо написано». Чтобы сын понял, что мы самолёт собираемся угнать… Девятаев Михаил Петрович — не знаете?! Герой Советского Союза, который в 1945 году угнал фашистский самолёт с секретной ракетной базы Пенемюнде — с девятью военнопленными.

— Кто вам пытался помочь в то время?

— Многие. Был такой эпизод. Когда в Афганистан приехала делегация министерства иностранных дел, талибы пообещали нас освободить. На Коране поклялись отпустить. Делегацию вывезли в аэропорт, ждали самолёт. Запросили Иран, чтобы там дали пароль для вылета: когда самолёт подлетает к границе, экипаж должен сообщить диспетчеру условленный пароль — и можно лететь дальше…

О том, что нас собираются отпустить, узнали полевые командиры. Прилетают в Кандагар и заявляют главному талибу: если вы шурави отпустите, мы самолёт взорвём, экипаж уничтожим. А сами перейдём служить раббани — законному президенту…

Полчаса нам тогда не хватило — пароль позже пришел. И тогда мой радист Юрий сказал: пусть нам привезут пароль, с которым самолёты Бута летают на Джелалабад, чтобы нам при случае не ждать… Вот как был организован тот самый коридор, которым мы уходили. А не так, как сегодня многие пишут: мол, для нас «был специально организован коридор»… Файзуллин нам привез номера разрешения полётов и номера рейсов. И когда мы 16 августа 1996 года оказались на самолёте, пока самолёт готовили, колёса меняли, радист связался с фирмой Бута по радио и получил информацию — пароли, действительные до конца августа. Когда подлетели к иранской границе, связались с Тегераном, назвали этот пароль и спокойно, как рейсовый самолёт, пересекли границу Ирана.

— Кто еще пытался вам помочь?

— Президент Татарстана Шаймиев много делал, чтобы нас вызволить. Присылал в Афганистан главного муллу — по-мусульмански решить вопрос. Предлагал обменять нас на дефицитные запчасти, «КамАЗы»,
вертолёты… Деньги даже в Казани собирали, чтобы выкупить нас…

— А Россия? Россия пыталась выкупить?

— Ну, Ельцин не торопился…

Почему он боялся журналистов

— Знаете, почему я больше всего журналистов боялся? Они нам как-то в Кандагаре устроили. Часа в 4 утра поднимают нас — повели строиться. Город затемнённый, комендантский час… Говорю: не пойдём никуда. Пару раз прикладами огрели — куда деваться? Посадили нас в два джипа, с охраной, повезли. Остановились где-то на окраине города. Кругом каменные заборы… Ну, думаем, сейчас расстреливать будут. Переглянулись с ребятами — мол, ты этого берешь на себя, ты этого. Сдаваться-то не собирались. Вот… Потом в пустыню повезли, остановились у арыка. Понятно: сейчас лопаты дадут, будем для себя могилы рыть. Снова везут. Привезли на заброшенную ткацкую фабрику. Её в своё время еще немцы из ГДР строили, а талибы пришли — окна повыбивали, станки поломали, всё разрушили. Там мы стали жить… И вот включаю как-то китайский приёмник, поймал передачу на русском языке, на Юго-Восточную Азию… Вещает какой-то негодяй: правительственные войска ведут наступление на Кандагар, захватили город Кашкарга в 70 километрах от Кандагара… НАСТУПЛЕНИЕ ВЕДЁТСЯ С ЦЕЛЬЮ ОСВОБОЖДЕНИЯ РОССИЙСКОГО ЭКИПАЖА! Он свою «осведомлённость» показал — а нам приговор! Они же из-за этого перепрятывать нас начали…

— Натерпелись вы от нашего брата-журналиста…

— Почему? Многие, наоборот, так выручали! Много раз приезжал к нам Аркадий Дубнов с радиостанции «Свобода», пытался брать у меня интервью, а начальник тюрьмы это запрещал. Так он свой диктофон дал, я с ним в одно помещение пошёл и все ответы записал. Через 40 минут — у него, видно, спутниковая связь была — мои ответы были уже в эфире… Хоть голос на волю выбрался. И еще случай был. Приехала делегация из министерства иностранных дел. С ними был такой Владимир Мельник. На переговоры они приехали. Кругом полная крыша охраны: глядят на шурави. Телевизионщики давай снимать, появляется начальник тюрьмы, Алихан. Видит, что снимают, — набросился на переводчика, давай его бить, ногами пинать, свалил, с того чеплашка слетела, он и её топчет. А я телевизионщику шепчу: кассету смени… Он сообразил, ту кассету мигом спрятал, новую поставил: вроде мы ничего и не снимали, готовились только… А Володя, сидя за столом переговоров, на фотоаппарат пытается снимать. Ему грозят: хочешь, чтобы тебе руки отрубили?! Тот вроде перестал снимать, а сам изловчился, взял вилку, как будто подкрутить что-то хочет: щёлкает — и снимает! После этого наши снимки весь мир обошли…

— Что ж, тоже мужество. В словаре Ушакова сказано: героизм — это мужество, доблесть, способность к совершению подвига…

— …в интересах своего Отечества. Зачем много говорить? Вот цифры. У нас 12700 Героев Советского Союза было — из них около 7000 получили это звание посмертно. Взять наш Уральский федеральный округ: 51 Герой России, из них 33 человека получили награду посмертно.

Есть у нас один герой, настоящий герой, Алексеем зовут, родом из Костромы. Бывший спецназовец. Без ног. И руки покалечены. В позапрошлом году в Кремле нас принимал Владимир Путин. Поселили нас в «Президент-отеле»: там широкая такая лестница, ковром устлана. И вот идёт Алексей — на протезах, на особых костылях. Такое ощущение было: сейчас грохнется на этой лестнице. Я подошёл: «Лёша, давай помогу!» Он мою руку решительно так отстранил, улыбнулся: «Русские не сдаются. Не надо, я сам»… Первые Герои у нас были — лётчики, те, что челюскинцев спасали, потом испытатели… Вот это слово — от глагола «испытать» — очень важно. Ты ведь не к награде примериваешься — испытываешь сам себя.

«Давайте готовиться к побегу»

— Владимир Ильич… Много об этом говорилось за эти годы, но всё же хочу спросить. Решение бежать как возникло? Как вспышка, в один момент, или обдумывалось долго?

— С первых дней плена родилось это решение. Сначала надеялись на дипломатическое решение вопроса, ждали… На 13-й день только приехал представитель российского посольства из Пакистана. Всё. Я вижу: мы никому не нужны. Тогда и сказал экипажу: давайте готовиться к побегу.

— А это страшно, скажите, когда ты своей Родине не нужен?

— А при чём тут Родина? Власть — это еще не Родина. А насчёт страшно или нет… Нас с первых дней плена обещали судить судом шариата. Вы, наверное, знаете, что это такое.

— Как экипаж реагировал на вашу установку бежать?

— Неоднозначно. Бортинженер наш сразу был против: куда мы пойдем? Кругом минные поля, пару шагов не успеем сделать… Потом второй аргумент мне: талибы все бородатые. Я говорю: хорошо, давайте тоже бороды отращивать. Потом говорят: у талибов одежда особенная. Что ж, говорю, мы можем такую же пошить. Нас к тому времени в кладовке поселили — там палатки лежали, тюки зелёной материи. Оставалось только нитки-иголки добыть, я у переводчика потом попросил. Давайте, говорю, лепёшки сушить! Лепёшки-то нам давали, вкусные лепёшки, но через час как кость становятся. Я их прятал. Предлагал ребятам вещмешки шить в дорогу. Это просто: кусок ткани берешь, два камушка снизу по углам кладешь, сшиваешь, лямку приделываешь. Вы не знаете, что ли, как делать? (Шарпатов берёт лист бумаги и увлечённо чертит подробную выкройку так необходимого им вещевого мешка).

— Теперь знаю. Правда просто. А дальше?

— Дальше второго пилота в сторону отзываю, говорю: давайте английский учить. Время в Афгане медленно идет, а так хоть польза будет. «Зачем нам твой английский? Мы здесь сдохнем!» Тогда я говорю: нас семеро, давайте дежурить будем по очереди. Порядок наведём. А то тараканы ползают, муравьи. Крысы бегают, скорпионы прыгают. Змеи появились… Мне заявляют: «Тут командиров нет!»

Снова второму пилоту говорю: когда в тюрьму нас везли, я тут пару сопок видел… Надо как-то на самолёт попасть, попытаться взлететь — якобы в сторону Кабула… Потом я на малой высоте за эти сопки спрячусь — и уйдём в сторону Эмиратов…

— На малой высоте — это опасно? Простите за дилетантский вопрос…

— Всяко бывает. Если у меня размах крыльев 50 метров, и я ушёл на высоте 50-70 метров до самой иранской границы. Вот таким образом… Понятно, экипаж сомневался: мол, не успеем даже двигатель запустить, столько вокруг гранатомётчиков, автоматчиков. Ладно, если убьют. А если самолет угробят? Фирма частная, самолет частный — последние квартиры поотнимают… А фирма-то действительно мафиозная оказалась, это уж позже стало известно. А тогда просто хотели заработать: самолёты-то в основном на приколе стояли. Перестройка…

— Что же в итоге?

— В итоге и английский учить стали, и дежурить. И к побегу готовиться.

— Поверили?

— Поверили. «Взлетать будем?» — «Будем! Согласны на любой исход».

— Что чувствовали, когда взлетали?

— Ничего. Надо было выполнять полёт — и всё. Ну и, конечно, шариатского суда очень хотелось избежать…

— Владимир Ильич, вам, наверное, часто вопрос задают: как стать героем?

— И школьники на встречах задают, и кадеты… Можно стремиться стать инженером, учёным, актёром. А как можно стремиться стать героем? Это просто случай в жизни. Особый случай на испытание.

Вероника Наумова.

Размах крыльев

Последние новости