«На Новый, 1942-й год, нам выдали по карточкам вместо хлеба по маленькому кубику шоколада»

"Мы жили в Ленинграде на Барочной улице, дом 4, квартира 25. Это Петроградский район... В первые же дни войны мама сшила нам с братом специальные за спину мешочки, где лежали сухарики и бутылка воды. Так с мешочками мы и в убежище бегали... А еще немецкие листовки помню: “Ленинградские дамочки, не копайте ямочки! Придут наши таночки, зароют ваши ямочки...” На всю жизнь это в памяти, эта агитация..."

Почему так избирательная память? Почему порой так мучительно-беспощадна?.. Подумаю случаем о Великой Отечественной, и один эпизод непременно всплывает в памяти, один короткий отрывок из множества прежде прочитанных книг -  пронзительный, по-детски бесхитростный - начинает бередить сердце томительным холодом.
"...На Новый, 1942 год нам выдали по карточкам вместо хлеба по маленькому кубику соевого шоколада. Бабушка лежала уже недвижимая в кровати, но мама и ей сунула в рот этот маленький кусочек. В новогоднюю ночь бабушка умерла, а шоколадка так и осталась у нее, зажатая зубами. Мы перенесли бабушку в другую комнату и положили на стол. Я очень боялась войти в эту комнату, но брат не побоялся ночью войти туда и вытащить у бабушки изо рта шоколадку.
Через день к нам пришла тетя Тина, жена маминого брата, привезла на санках дядю Женю, чтобы бабушка могла проститься с сыном. Узнав, что и бабушка умерла, мама с тетей Тиной решили положить их в одностворчатый шкаф, который стоял в прихожей, и вдвоем повезли их на санках на пустырь, который находился на Голодае Васильевского острова. Там рыли траншеи недалеко от школы, в которые хоронили штабелями трупы. Мама отдала бабушкину хлебную карточку могильщикам, чтобы при ней в могилу положили бабушку и дядю Женю...”
Эти воспоминания о блокадном Ленинграде Вера Петровна Зеферова, жившая позднее в Кирове,  писала для своей внучки к ее десятилетию, но однажды они были опубликованы и в сборнике “Мы из блокады”. Почему к десятилетию? Потому что и Вере Петровне в 1941 году, когда началась война, было 10 лет... Ее и прежде часто просили рассказать о пережитом, но она всегда отмалчивалась, боялась, что люди, не перенесшие страданий блокадного Ленинграда, могут не поверить в ту страшную правду, о которой она могла им поведать без всяких прикрас. Взялась же за перо, чтобы внучка прочитала эти строки и знала настоящую цену и хлебу, и миру...
Так и я, прочитав однажды эти горькие странички, запомнил на все последующие дни и этот кусочек соевого шоколада, стянутый украдкой голодным мальчиком у умершей бабушки, и одностворчатый шкаф-домовину...

Что говорить - это кошмарный ужас!

Ираида Петровна Перевощикова, юная жительница блокадного Ленинграда, а позже воспитанница Медянского комсомольского детского дома, тоже много рассказывала мне о голоде и смерти в первый период войны:  
- ...Стало холодать. Ввели карточки. И тут мама попадает в больницу. И мне пришлось бегать туда все время. Надо же было ее попроведать... Мама из скудного больничного рациона умудрялась что-то и для нас с братом выкроить и потом через окошечко в узелочке передать. И я тогда несусь домой с этой передачкой - очень боялась, что не утерплю, все сама съем.  Хотя надо было и братику оставить.
А братик Робка уже не мог ходить, не вставал. И мы с ним, чтобы согреться, рядышком лежим и смотрим часами в потолок. И мечтаем: “Господи, хоть бы буханка хлеба с неба упала...”   
Помню, мама написала записку, что хочет мясного бульона. Это было ее последнее желание. А где взять? Но папа что-то придумал, как-то извернулся... Но вот я в очередной раз прихожу в больницу, а соседки по маминой палате меня уже поджидают. И глаза отводят, не знают, как сообщить, что мамы больше нет. Только указывают на склад для покойников. Я к узенькому складскому окошечку подхожу, ищу маму взглядом - не могу найти. Покойников уж очень много. Только по руке признала...   
Всю обратную дорогу проплакала. Домой прихожу, брату рассказываю - и он в слезы. Потом обнялись и плакали уже вместе, почти до потери сознания...
У меня еще подруга была - на одной лестничной площадке жили. У нее в эти дни бабушка умерла. Но лежит словно живая - глаза открыты. Страшно! Подружка в растерянности: что делать? И мы какие-то денежки нашли, какие-то монетки - ими и накрыли глаза...
Еще помню, спускаюсь в подъезде вниз, а лестница вся желтая от замерзших нечистот. Воды же не было, туалеты не работали - на ведро ходили. И потом его содержимое выливали прямо в подъезд. Или за окно на улицу. Вот кругом  и висели  эти мерзкие сосульки. Так некрасиво. Но запаха не чувствовалось, потому что сильные морозы... И вот спускаюсь я однажды по обледенелой лестнице, а на самом выходе - маленький ребенок, завернутый во что-то беленькое.  Только родился и уже не жилец. Что говорить - кошмарный ужас!..    
Мы жили в Ленинграде на Барочной улице, дом 4, квартира 25. Это Петроградский район... В первые же дни войны мама сшила нам с братом специальные за спину мешочки, где лежали сухарики и бутылка воды. Так с мешочками мы и в газовое убежище бегали. Почему газовое? Потому что слухи ходили, что немцы хотят травить русских газами...
А еще немецкие листовки помню:  “Ленинградские дамочки,  не копайте ямочки! Придут наши таночки, зароют ваши ямочки...” На всю жизнь это в памяти, эта агитация...   
И вот мама умерла, братик слабенький, и папа не знал, что делать, чтобы нас спасти. Но как-то договорился - нас эвакуировали на катерах по воде. Потом ехали в телячьих вагонах. Брата папа держал на руках, а мне доверил плоский чемоданчик -  там был хлеб. Видимо, на дорогу дали. Даже нарезанный. И мне очень хотелось хоть немного, хоть крошечку отщипнуть. Но стоило только до крышки дотронуться, попробовать ее приоткрыть  - весь народ сразу на меня внимание обращал. Так мне казалось. Ну как тут есть будешь, все же увидят...
Не знаю, где мы должны были выходить. На каждой остановке я бегала за водой.  А потом  папе стало дурно. От голода у него случился постоянный понос. Помню, была ночь, и он все время менял нижнее белье... Так мы доехали до Котельнича, где нас высадили и на машине увезли в школу - там располагался сборный пункт. Папу положили в палату со взрослыми мужчинами. Братик тоже слабый, нездоровый. И я улягусь рядом с ним и что-нибудь утешительное говорю. Даже просила звать меня мамой...  
В один день утром, как всегда, прихожу в папину палату. Только  дверь открыла - все дяденьки такие стали настороженные. Молчат. Потом сказали, что папу спустили в мертвецкую. Я туда по коридору несусь - сама не своя. Залетаю в морг: у одного лицо открою, у другого открою. Всё чужие дяди. А  умирало тогда много. И вот наконец мой папа - лежит последний...
Конечно, как я плакала тогда - это не передать. Кошмар! У нас же с братом больше никого на свете  нет. А мне всего одиннадцать лет...
Потом нас отправили в Волково, в санаторий. Там моего братика немного поставили на ноги. А летом 1942 года  - в село Медяны, в детский дом, который располагался прямо в здании бывшей церкви.  
“Не будете слушаться - отдам в детский дом!” - такую угрозу нам с братом порой мама высказывала. Но в шутку, любя! Когда мы на лыжах во дворе катались, она из окошка постоянно просила: “Ира, Роберт, закройте шарфом рот...” А мы не слушались и потому часто болели.

И вот мамы нет, а мы - в детдоме

Едва первые шаги сделали - такой резонанс, такой шум. Дети, сколько их там было, все разом: “Новенькие приехали!” А мне так страшно - не передать...
Детский дом считался комсомольским.  Но не было ни книг, ни одежды. И хлеба не хватало. Не было света - горели коптилки. Около коптилок вечерами сидели ребята постарше - двенадцати-тринадцати лет. Есть хочется, а есть нечего - вот они и играют в зубарики. Настолько этот звук неприятный, прямо душу разрывает...
Помню - первый день сентября. Нас отправили в школу в платьицах хэбэшных желтоватого цвета. Все обриты, чтобы не было вшей. Еще выдали кирзовые ботиночки и белые чулки. Я эти белые чулочки никогда не надевала, оставила себе на память...  
Как-то дежурю, встречаю случайно брата - он в руках и в карманах несет лук.  Спрашиваю: “Что это такое?”  - “Лук”. - “Где взял?”  Он показал: “Вон в той комнате, в мешке”. - “Зачем же ты взял?” - “Меня один мальчик попросил...” - “Надо мальчику, а берешь ты? Что, хочешь быть вором или жуликом? У нас же нет родителей. Я не хочу, чтобы мой брат был жуликом или вором...” Так я это близко к сердцу приняла, так ругалась. Еще сказала: “Я сегодня дежурная. И я тебе в столовой есть не дам...”  Он испугался, побежал от меня, ему стыдно стало. А мне еще палка какая-то попалась под руку, и я этой палкой его побила. Брат плачет, говорит, что тот мальчик больной. А я: “Ничего не знаю и знать не хочу. Не бери чужого!..”
А потом была общая линейка, и Робка извинялся перед строем, что воровски взял лук для больного товарища...
С первым выпуском, в тринадцать лет, я ушла работать на швейную фабрику. Это уже Киров, фабрика “Красная заря”. На швейных машинах шили военное обмундирование, рубашки нательные. Пришивали пуговки к брюкам, к гимнастеркам. На возраст скидок не делали, тоже нужно было выполнять строгую норму...
На этой швейной фабрике я отработала пятьдесят лет...

Обувка для ленинградцев

Чуть постарше возрастом, в четырнадцать лет, встретила войну Анна Ильинична Шиляева, которая  с рождения жила в тех же юрьянских местах - в деревне Сычево, что от Медян в пяти с половиной километрах.  В  медянском Троицком храме, где со временем расквартировался детский дом, ее в раннем возрасте и крестили. И в школу по первости она тоже в это село бегала.
Большая была семья Зяблицевых, на детей богата - 9 человек ладных пареньков да румяных девок. И все с младых ногтей к работе приучены. Вот и Нюра с четырех годков в корзинку колоски собирала - мама жнет, а она следом топает.  С шести лет  возила навоз - с колхозных ферм и личных подворий, в семь лет под присмотром отца косить научилась, даже боронила самостоятельно. А как война началась, ее уже пахать послали, как взрослую и умелую.  
- Справные лошади какие - их всех на войну позабирали. Остались старые, совсем плохие, - вспоминала Анна Ильинична во время нашей встречи в Кирово-Чепецке, где она жила в последние годы. - И надо пахать, время подошло, а не на чем.  Так мы с мамой запрягли корову - но она ни туды ни сюды. А корова наша, родная. Безрогая только. Манька по кличке, умная, на людей не бросалась. А в деревне была у одних еще такая злюка, рогастая. Как идет, так все ребята убираются в стороны. Она и на взрослых бросалась... Так что и на коровках приходилось пахать. А что делать...  
Когда эвакуированные из западных регионов начали приезжать в Кировскую область, на дому у Зяблицевых женщина с сыном остановились. Они даже по-русски плохо говорили. Хотя мальчик смысл сказанного быстро схватывал... Бабушка Нюры к той поре уже умерла, умерло и трое ребятишек, отец на фронт мобилизован, вот мама и пустила несчастных скитальцев. И если сварит картошку или еще что на стол соберет - все вместе садились трапезничать.
А в Пошнях, в соседней деревне, открылась по весне сапожная мастерская. Туда в ученики мальчиков набирали, но мама Нюры сходила, договорилась. Безрукий фронтовик, заведующий этой мастерской, одно сказал: “Приводи. Если получится, пусть работает...”  Пришла Нюра на испытание - одни мальчишки кругом, человек десять. Дом хоть и деревенский, но полукаменный: внизу мастерская и для раскройщика малое место, вверху два старичка сидели, шили ботинки, сапоги...  Первое задание - наделать дратву. Сделала, спрашивает: “Чё дальше?” - “Надо зачернить ее варом”.  Зачернила.  “Еще надо щетинку вкрутить...”   Вкрутила и щетинку: “Чё теперь-то еще? Я четыре штуки сделала...” Тут сапожник улыбнулся и показал, как сшивать заготовки, как и где молотком подколачивать, чтобы не было  морщин... Что ж, и это сделала - и ничего вроде, получилось для первого раза. Старичок рядом сидит, наблюдает, подсказывает. И она в первый же день две пары сшила. А во второй - уже целых пять пар. Это были башмачки детдомовским ребятам. Ленинградцам...
- Зимы военные были холодные. А кушать особо нечего. Так мама ходила на мены. Осталось от  отца пальто, осталась шуба. Мы с сестрой вязали шали. Все это шло на обмен, на продажу... Вот взяла мама две наши шали и ушла. И нет и нет ее. Сидим - ревем: “Мама-то скоро ли у нас придет?” А она уходила далеко за Медяны, где побогаче  деревни. Я порой не утерплю, выйду посмотреть до ворот: не идет ли мама. Темно уже, а ее все нет... А как придет, постучит в окно - мы сразу в крик: “Мамка пришла, мамка пришла”. В комнату заходит - все сразу к ней: “Мам, где была-то? А чё так долго?..” И так за свой выходной, когда не надо было разносить почту, она приносила в мешке муку и жита немножко. Все для нашей большой оравы.
А в соседней деревне  бездетная вдовица жила. Дмитриха ее звали. Вот эта Дмитриха  десять детей к себе на содержание взяла. Ей уж под семьдесят лет было, но она еще долго в одиночку как-то справлялась, тянула сирот. Пока совсем не слегла от хворей и старости.  
Много позже, в мирное время, вспоминая в день памяти свою маму, вспомнила невольно Анна Ильинична и эту безвестную героическую женщину. Даже стихи ей посвятила, озаглавив их просто: “Старушка”.   
Она взяла к себе чужих детей,
Их было десять, исхудавших крошек.
Как десять беззащитных голубей,
Они сидели стайкой у окошек.
Сидели и смотрели на снега.
Стучался в ставни зимний ветер шалью,
И заметала белая пурга
До самой крыши домик обветшалый.
Из Ленинграда поезд их привез
Сюда, почти на край земли огромной.
Старушка, вытирая капли слез,
Их приютив, согрела лаской скромной.
Детишки спали на полу рядком,
Из общей миски дружно ели кашу,
Обед свой запивали молоком
И бережно хранили хлеб вчерашний.  
Вот так семья сиротская жила:
Старушка шила, стряпала, стирала.
Закончив все домашние дела,
Им часто сказки Пушкина читала.
Дрова кончались, крепли холода.
У Веры корь, ангина у Володи,
И что ни день, то новая беда -
Уже крупа в чулане на исходе.
Тогда старушка, спозаранку встав,
Украдкою детей перекрестила,
Что было в доме ценного, забрав,
С мешком в руке порог переступила.  
Она ушла, а вьюга, как назло,
Стучалась в дверь. Прошли шестые сутки,
И льдом в окне подернулось стекло,
И не слышны давно ребячьи шутки.
В глазах детей - страданье и тоска,
Они почти в скелеты превратились.
Ни хлеба, ни крупы, ни молока,
Мороз и голод в доме поселились...
- Бабуся! - мальчик крикнул у окна,
И детская ватага встрепенулась
И бросилась к окну: “Так где ж она?”
Она идет, она домой вернулась.
Она вошла с обветренным лицом,
Смахнула снег озябшею рукою,
На деревенских санках под крыльцом
Лежал мешок с пшеничною мукою.
“Заждались!” И росинки слез из глаз,
И растирала ноги их босые.
Как хорошо, что где-то среди нас
Живут такие женщины России!
- ...Знаете, что еще осталось в моей памяти о войне?  - спросила при расставании Анна Ильинична Шиляева. -  Как две эвакуированные женщины из соседней деревни Моргуново к нам за молоком приходили.  Видимо, бездетные. Они настойчиво уговаривали маму отдать им Любу и Тамару. Любе тогда было годика два, а Тамаре лет восемь.  Но мы с сестрой Тоней плакали и просили маму: “Не отдавай! Не отдавай! Если будем помирать, то уж все вместе...” Мама плакала вместе с нами и никого на сторону не отдала...

Виктор БАКИН, "Вятский край"