АРС-ПРЕСС

24 октября в Кировском кукольном театре состоится творческий вечер, посвященный 90-летию со дня рождения известного кировского писателя Овидия Любовикова. «Вятский край» продолжает публикацию материалов, приуроченных к юбилейной дате. Сегодня газета предоставляет слово дочери поэта - Елене

Он глазам бы своим не поверил - на дверях объявление: “Магазин “Книги” закрыт”. А рядом - еще одно: “Ставки принимаются...”... Ситуация мне понятная: самый ценимый им “товар” сегодня перестал быть жизненно необходимым для потребителя и выгодным для продавца. И освободившуюся нишу тотчас занял товар другой...
Из моих первых воспоминаний о папе - воскресные походы в этот книжный магазин, который его постоянные покупатели обычно называли “книжным на Ленина”.
Я тогда еще в школу не ходила, но читать умела - научилась практически одновременно со своей старшей сестрой Олей. В ту пору умение читать у поступавших в первый класс не приветствовалось, якобы надо было вгрызаться в науку всем классом одновременно и обязательно «с чистого листа” - только тогда будет наилучший результат. На деле же то, что давно могло быть сделано легко, играючи, превращалось для ребятни в мучительную пытку. Когда Оля без особого энтузиазма садилась дома за уроки, я устраивалась напротив нее. В итоге я, во-первых, как и она, стала читать, а во-вторых, стала читать “вверх ногами” - то есть как страницу учебника видела, так ее и читала...
Из книжного магазина мы всегда возвращались с покупками, изучив появившиеся за неделю новинки и сделав не самый простой выбор - глаза разбегались. Папа тоже выбирал. Для себя. И чаще всего это были стихи. Нигде больше, бывая в разные годы в разных домах, не видела я такой богатейшей, как у папы, поэтической библиотеки - от классики до первых тонюсеньких сборничков молодых авторов, чем-то его заинтересовавших. Кстати, первым его подарком будущему зятю стала именно книжка стихов (я подсказала, что мой друг очень любит Евгения Евтушенко) - “Идут белые снеги”, тогдашний бестселлер, как сказали бы сегодня.
Вообще, книги всегда были в нашей семье общим увлечением. Папа приносил в дом что-то интересное, муж привозил из командировок по районам области полные сумки литературы (порой в глуши, в крошечных магазинчиках, книги стояли на одних полках с мешками макарон, килькой и горячительными напитками). Как сейчас вижу: муж достает из сумки на стол книгу за книгой - целую стопку. Я и папа - наблюдаем. Он первым откладывает себе то, что его заинтересовало, и уносит к себе в комнату. Приятно, когда возьмет много: его литературный вкус практически безупречен. Я не возражаю и не качаю права - знаю, что очень быстро получу книги обратно. Кстати, чем книга интереснее, тем быстрее я ее получу, потому что и папа от нее оторваться не сможет - проглотит за один вечер.

У человека непосвященного могло сложиться впечатление, что Овидий Михайлович книги не читает, а пролистывает. Это было не так. Он книги именно читал. Читал “по диагонали”. Еще школьником освоил технику быстрого чтения, когда страница текста фиксируется глазом словно фотоаппаратом - от левого верхнего угла до правого нижнего. Несколько секунд - и готово! Думаю, что это было непросто и мало кому под силу. Я, по крайней мере, когда поняла, что научиться этому с первых попыток не удастся, оставила мечту читать так же быстро, как папа, но всегда завидовала этому его таланту.
Уверена, что ему помогала его феноменальная литературная память. Многие его друзья-писатели поражались и отмечали в своих воспоминаниях то, что пушкинского “Евгения Онегина” он знал наизусть. А я не раз была свидетельницей того, как коллеги-журналисты звонили ему, чтобы уточнить какую-нибудь цитату, вплоть до запятой или восклицательного знака. Звонили иногда и из любимой им Герценки, читали пару строчек и спрашивали, чьи они - Майкова или Баратынского: студент курсовую пишет, просит подсказать и хотелось бы ему помочь... Иногда он отвечал с ходу. В сложных случаях говорил: “Перезвоните минут через двадцать, надо перепроверить”.
Для меня его эрудиция была настолько естественной, что я ее далеко не сразу оценила по достоинству. Помню, на вступительных экзаменах в МГУ преподаватель по литературе спросила о моем сочинении (“Гражданский подвиг писателей и журналистов в годы Великой Отечественной войны”), о ком я написала. Я назвала Джека Алтаузена, Павла Когана, Михаила Кульчицкого, еще какие-то имена... Я не сразу поняла причину восхищения в глазах у экзаменатора, а ведь это были папины уроки, вовремя подсунутые мне книжки далеко не самых известных авторов, его “высокая планка”, которая девочке из провинции ошибочно казалась обычным уровнем литературной образованности.
Спасибо ему - сдав на пять всего два экзамена, устный и письменный , и имея золотую школьную медаль (кстати, за это тоже слова благодарности папе и маме, их “высокая планка” не позволяла мне игнорировать нелюбимые мной точные науки), я досрочно стала студенткой МГУ.
Папа “болел” за меня в небольшом дворике “журфака”. Как сейчас вижу: он сидит на скамейке, спиной к Манежу, и самый мой короткий путь к нему - от дверей факультета, к подножию памятника Михайле Ломоносову и по ступенькам вниз. Я даже не бегу, лечу, и платье у меня подходящее для этого случая (сама, кстати, шила) - из легкого шелка акварельных тонов, а вместо пояска - голубая, как немного выцветшее июльское небо, крепдешиновая лента, которая парит вместе со мной...
Ему было приятно, что я выбрала его профессию. Правда, в последние годы огорчало, что “редко видит в газете мою фамилию”. Я сердилась. Во-первых, потому, что он был прав, а во-вторых, потому, что он был прав даже несмотря на то, что я уже была не корреспондентом, а ответсеком, а это совсем другая история. Но ведь журналист должен всегда оставаться журналистом!
Папа, хотя и перешел на работу в Союз писателей, часто и ярко выступал как журналист. Иногда сам чувствовал потребность высказаться по какой-то волновавшей теме, иногда - поддавался на уговоры коллег-газетчиков написать очерк или статью, понимавших, что Овидию Михайловичу “по зубам” любая тема - он ее сделает выигрышной, наполнит ее жизнью, найдет интересных героев. Не преувеличивая, скажу, что читала практически все из написанного им в последние годы первой. Дело в том, что я его статьи перепечатывала, перед тем как он отдавал их в редакцию.
Вообще-то, он сам отлично печатал на машинке, а черновиков не писал (его почерк редко кто разбирал)... Но тут была небольшая хитрость: в моем лице он приобретал не только машинистку, но и первого читателя и так называемый “свежий взгляд”, потому что не мог себе позволить сдать в печать небрежно вычитанный, с ошибками и опечатками текст.
Из наших общих увлечений главные - хоккей, футбол, биатлон (по телевизору, конечно же, - все самое зрелищное и азартное), рыбалка. Сам папа спортом на моей памяти не занимался, хотя несколько лыжных вечерних прогулок было - как ни странно, по улице Свободы. Машин, тем более в поздний час, не наблюдалось, снег убирали не очень рьяно - вот мы и надевали лыжи, брали в руки палки практически у ворот своего дома. Катился он легко, быстро, я едва за ним успевала. Не зря же войну начинал в комсомольском лыжном батальоне.
За хоккей я ему благодарна до сих пор: мне и сейчас редко что может дать такое ощущение праздника, гордости, восхищения, веры в победу, как эта мужественная игра. Не так давно, когда все было плохо, когда проблемы наваливались одна за другой, именно хоккей стал моим спасением. Тем более что наши громили всех.
А еще папа отлично играл в шахматы. Мальчишкой участвовал в сеансе одновременной игры с Ботвинником. Единственным из всех участников турнира закончил игру вничью, остальные - проиграли. Папа вспоминал, что в Ленинград на турнир его возил отец, Михаил Константинович, что пришлось прибавить годков, чтобы поехать (по возрасту он был слишком юн), что зима та была холодная, ветер с Невы колючий - и он обморозил себе уши.
Уже в послевоенные годы папа сам проводил сеансы одновременной игры. Кроме того, отлично играл вслепую, испытала это на себе: он уходил в дальний конец комнаты и называл мне свои ходы, а я ему - свои, и передвигала фигуры по доске. Надо ли говорить, что побеждал он всегда, даже если давал мне какую-нибудь фору или элементарно поддавался. Зато рада, что могла ему немного помочь: Петросян и Спасский боролись за шахматную корону, а по радио (была специальная передача) сообщали о сделанных ими ходах. Папа часто допоздна задерживался на работе, и я ему эти ходы записывала на листке бумаги (благо он меня этому научил). Он потом долго сидел над доской, анализировал. Болел он тогда за Спасского, но тот, увы, проигрывал.
Завершая тему шахмат, скажу, что не раз слышала от папы историю (рассказанную не для меня - для друзей, для гостей, собиравшихся у нас дома), как шахматы помогли ему демобилизоваться после войны. Она уже давно закончилась, а его все не отпускали, хотели, чтобы он стал профессиональным военным. Он же - человек мирный, гражданский... Как быть? Однажды его вызвал командир: нужно было сыграть в шахматы с важным армейским начальником, приехавшим с проверкой (тот был большим любителем этого дела и, где бы ни бывал, просил подыскать себе достойного партнера). Тогда и пришла папе в голову дерзкая мысль: он попросил демобилизовать его, если выиграет подряд десять (могу ошибиться, много лет прошло, но именно эта цифра у меня в памяти) партий. Тот легко согласился, был уверен, что у лейтенанта ничего не получится, а потом - мрачнел и негодовал от игры к игре. Однако слово не воробей, тем более данное командиром. Папа вернулся в Киров.
Про рыбалку расскажу только о том, как мы были вместе, в одной лодке (а вообще папа любил рыбачить в одиночестве и, когда мы проводили лето в деревне, уходил часа в 3 - 4 утра и возвращался к завтраку с насаженными на ивовый прутик окунями и сорогой). Вместе же мы рыбачили на так называемых перекатах - это порожистый участок Быстрицы, возле которого теперь расположился санаторий “Вятские Увалы”. Так вот тогда санатория еще и близко не было, а водились в реке огромные голавли, граммов на 800 (не преувеличиваю, крупных экземпляров мы всегда после рыбалки взвешивали). Ловить в одиночку с лодки там было никак нельзя. Я сидела на веслах, борясь с бурным течением, а папа забрасывал удочку без грузила, с насаженным на крючок кузнечиком, ближе к прибрежным кустам и траве. Так, “сплавляясь” вниз по течению, а потом возвращаясь обратно и проделывая этот путь снова и снова, мы и рыбачили.
Еще помню эпизод. Это мы ловили уже с берега, расположившись недалеко друг от друга. Молчим (рыбалка разговоров не любит), практически не двигаемся: не клюет - ни червяка насаживать не надо, ни добычу с крючка снимать. Вдруг папа замечает и делает знак мне: мышка-норушка пробежала недалеко от нас с очень деловым видом, потом еще и еще раз - все по тому же маршруту. Видно, и правда у нее какие-то важные дела были - или детей кормила, или запасы на зиму подтаскивала. Тут уж и мы про ершей да окуней забыли. Наблюдаем.
Кстати, папа всякую живность очень любил, хотя у нас никогда в доме не было собаки, а долгое время - и кота. Уроженец вятских мест пес по имени Мишка, которого папина сестра Тамара Михайловна увезла в Москву, и он прожил там долгую счастливую жизнь, всегда радовался, как ребенок, папиным приездам в столицу. Вертелся, как волчок, бил хвостом и непременно делал лужу на полу - так он был счастлив. А еще папа подкармливал во дворе своего дома, на котором сейчас висит мемориальная доска, маленького псишку (то ли хозяйского, но предприимчивого, то ли просто самостоятельного). Тоже было - полное доверие и уважение.
Не очень просто складывались у папы отношения с нашим сиамским котом Семеном. Мы жили тогда вместе - папа, мама, мы с мужем и сыном. Кто держал сиамских котов, знает их гордый, независимый нрав. Мама как-то целое лето проходила дома в зимних сапогах, спасаясь от когтей (ничего личного, просто коту хотелось играть и карабкаться по человеку, как по дереву). Писатель из Новосибирска Леонид Решетников, приехав в очередной раз к нам в гости, спрашивал папу еще от дверей: “Где Семен?” По опыту знал, что тот может быть среди шапок и шляп, на вешалке, и надо быть готовым к любым неожиданностям.
Мы с мужем как-то позволили себе один-единственный раз съездить во время отпуска в Сочи. Вернулись - папа с перебинтованной рукой: «Больше я с вашим котом никогда не останусь!..» А вообще-то, дружба была. Когда по вечерам папа устраивался в кресле у телевизора, пододвинув еще и стул к креслу и положив на него ноги, кот немедленно занимал позицию у него на ногах и то дремал, то с укором смотрел на дедушкин бутерброд с колбасой (хотя сам такую еду не уважал, но все же давал понять - мы так шутили, это читалось в его взгляде, - что дедушка ест самое вкусное в доме).
А еще папа спас нашему Семену жизнь. И какой ценой!.. Кот сильно кашлял, прямо заходился в кашле. Наблюдавшая его ветеринарный врач поставила диагноз - кашель сердечный, и сделать ничего нельзя: увы, возраст. Помню, мы отмечали день рождения сына и родители пришли к нам его отметить (мы тогда уже жили отдельно). Папа поинтересовался, как Семен. С огорчением сказали ему, что плохо, что доктор пошутила - только пересадка сердца поможет. А папа в ответ сказал: “Готов отдать свое!”
Не надо было ему этого говорить... 9 января (кто помнит историю, так называемое Кровавое воскресенье) - день рождения нашего сына, очень важный в психологическом, эмоциональном отношении день для меня (я позже несколько раз в этом убедилась), когда материализуются самые невероятные слова и мысли - хорошие и плохие. В общем, папы не стало ровно через два месяца после этого дня, хотя никаких сигналов, никаких предпосылок беды еще и близко не было. А Семен - поправился. Кашель его прошел, кот прожил еще несколько лет, дожив до преклонного по кошачьим меркам возраста.
Когда папа лежал в онкологии и мы навещали его после работы практически каждый день, я заметила - внизу, в самом начале лестницы, я сразу чувствовала: или легко взлечу на третий этаж (а значит, папе не хуже. Может быть, даже лучше чуточку), или с трудом буду преодолевать ступеньку за ступенькой. Интуиция подвела меня 8 марта: шла быстро, легко, но папы в палате уже не было.
А на кладбище, где он похоронен, я кормила птиц с руки. Синицы или гаички, уже не помню, садились на протянутую ладонь и хватали клювиками кусочек блина. Так трогательно и радостно. Еще один подарок мне от папы.

Елена ЛЮБОВИКОВА, "Вятский край"

Как мы болели за наших

Последние новости