Диалоги в экспозиции

Две интереснейшие и, можно даже сказать, выдающиеся экспозиции развёрнуты в Липецке. Но рассказывать о них… мы не собираемся. Предоставим вам право отправиться в липецкие галереи и самим составить впечатление, сделать выводы и обогатить себя в автономном режиме без нашей помощи. Но подарок от «Итогов» всё-таки будет – диалоги с главными действующими лицами

ФОТОГАЛЕРЕЯ

Первый диалог – в Доме Мастера, куда пожаловали работы сразу двух маститых московских мастеров: члена-корреспондента Российской академии художеств Дмитрия Иконникова и действительного члена РАХ Михаила Дронова. Оба принадлежат одному поколению российских художников. Оба прошли серьёзную академическую школу, оба – в постоянном диалоге с художественной традицией, оба – по-своему и глубоко переосмысливают её.

Михаил Дронов – один из ведущих отечественных скульпторов. Великолепный профессионал, он легко переходит от реалистически-иллюзорной лепки к обобщённым формам. Дмитрий Иконников – сильный и самостоятельный мастер с неповторимым авторским почерком, работающий в уникальной технике. Трепет света и цвета, игра фактур – одно из основных средств в создании особой одухотворённости работ Иконникова, выполненных гуашью. Именно он и посетил открытие «диалогичной» скульптурно-графической экспозиции в Липецке, которое пришлось на весьма красноречивую для нашей Отчизны дату. 

Зачем разделять бытие и сознание?

– Дмитрий, символично, что наша беседа происходит 7 ноября – в день, когда по всей стране маршируют пусть и немногочисленные, но краснознамённые демонстрации. Сегодня, на мой взгляд, это выглядит атавизмом канувшей эпохи. Вы человек, заставший советское время, как воспринимаете подобные вещи?

– Всю жизнь русские люди мечтали: вот-вот что-то переменится, но, к сожалению, мы возвращаемся на те же круги, с которых пытались съехать. Довлатовская «Комедия строгого режима» продолжается, страна всё так же летит на бронепоезде, несущем её к светлому будущему. 

– Сейчас все вокруг сделались до чрезвычайности социально грамотными, встали на чёткие гражданские позиции. В том числе и художники, чьё общественное сознание внезапно пробудилось и активизировалось. Не находите?

– Не уверен. Я сам не бегаю на улицы протестовать и вершить. Вместо этого – делаю своё дело так, как считаю нужным. Здесь и проявляется моя гражданская позиция. Махать флагом и кричать «ура» тем или другим – не для меня. Скандировать лозунги, маршировать и отстаивать – удел бездельников. Вспомните Михаила Афанасьевича Булгакова, который в «Собачьем сердце» всё уже написал. У меня – взгляды профессора Преображенского. 

– Когда следуешь своему предназначению, хорошо бы иметь ещё и талант, а он, как известно, даётся при рождении…

– Сейчас так рассуждать немодно. В эру научно-технического прорыва люди наивно полагают: с помощью технологий можно добиться всего, покорить любые вершины. Да, это так. Однако есть одно «но»… Сделать можно действительно всё, кроме талантливой вещи. Скомпилировать удастся, но родить что-то – не выйдет. Бах родился, Pink Floyd родился. Они были в единственном экземпляре. Сымитировать такое не под силу никому. Создать по шаблону новое творческое начало не получится. Можно сколь угодно долго смотреть, как писал Сезанн, но ты не станешь Сезанном, потому что он уже есть. Сколько подражателей было у Есенина? Неведомое количество! И где они? Память сохранила одного лишь Сергея Александровича! Зато потом появился, например, самородок Кушнер. После Булгакова – Довлатов. Новое – остаётся.

– Справедлива ли история в том смысле, о котором вы ведёте речь? Ведь иногда из пучин забвения всплывают безвестные имена, которых не захотела принять эпоха. Сколько художников, обретших признание лишь после смерти, прозябали в нищете?!

– О справедливости в этом мире говорить бессмысленно, скажу я вам. На­ивно. А про «несчастных» художников – это надуманный миф. Веласкес, Тициан, Джотто, Серов – все они были обласканы и при жизни. Винсента Ван Гога, между прочим, регулярно поддерживали деньгами. Хоть картины его и не продавались, он мог позволить себе содержать женщину, покупать холсты и краски, снимать мастерскую. Нищий Ван Гог имел всё это. Ну-ка, попробуйте снять квартиру, регулярно приобретать материалы, да ещё и личную жизнь устраивать, и у вас появится ответ на вопрос, был ли великий голландец настолько уж обездолен, как принято считать.

– Художнику простительно думать о деньгах?

– Почему нет? Всегда так было. Мастер на все времена Веласкес был придворным художником, имел титул. Рубенс служил дипломатом. Много благополучных мастеров можно назвать в подтверждение моих слов. Просто есть разные художники, которым интересны разные вещи, и поэтому они по-разному проживают свою жизнь.

– Как вы считаете, имеет ли основания та агрессивная критика, которую позволяют себе современные деятели искусства в отношении коллег, – дескать, стоящих художников сегодня нет и быть не может?

– Мне довелось услышать от бывшего министра культуры Михаила Швыдкого такие слова: «российская живопись умерла». А в то же время в Германии проходила выставка Натальи Нестеровой. Иван Лубенников создавал витражи в парижском метро… Это нас нет? Это мы умерли? Нет, не согласен! Просто стояла задача: разогнать Союз художников, чтобы не тратиться на него. Зачем государству яркие живописцы, графики и скульпторы? Зачем лишние расходы? Пусть сами справляются.

– А как бы вы оценили нынешнее состояние российского рынка искусства, коль скоро мы заговорили о вопросах, в том числе, и финансового выживания?

– Рынок крайне безалаберный. Галереи не способствуют его становлению в нашей стране. Я сам не имею никаких деловых контактов с галереями с 2008 года. Заказчики приезжают прямиком ко мне в мастерскую, покупают работы по установленной мною цене. Но целенаправленного формирования и развития рынка не наблюдается. Уровень невежества, сутяжничества и жадности просто зашкаливает. Государственные институты также не помогают, им невыгодно. Заметьте, я говорю о продвижении высокого, достойного искусства. А не того, которое всеми силами проталкивают «могущественные» галеристы, вообразившие себя властелинами мира и пытающиеся создавать погоду и тренды. Однако ещё с перестройки я стал свидетелем такого колоссального числа взлётов и падений, что уже давно не верю в искусственно создаваемые бури в стакане воды. Обычные крепкие образованные мастера как работали стабильно, так и продолжают до сих пор, не ориентируясь на коммерческий спрос и изменчивую моду. И стоимость их произведений год от года выше. На этом фоне раздутый авангард очки теряет столь же неумолимо, становится скучнее и скучнее. И никуда не растёт.

– Что помогает вам отличать хорошие, качественные произведения (в том числе и собственные) от низкопробных? Основной критерий.

– Получается, ваши ритмы со скульптором Михаилом Дроновым, чьи работы сегодня тоже в этом зале, совпадают?

– Мне всегда приятно соседствовать с хорошим художником. Ведь два человека – это как две концепции бытия, либо уживаются, либо нет. Можно собрать двух мастеров, которые друг друга на дух не переносят, тогда ни диалога, ни тандема не получится. Если получается, я только приветствую. К тому же скульп­тура и изобразительное искусство, бе­зусловно, коррелируются. Я стараюсь очистить свои работы от вторичных элементов. Мои вещи хоть и фигуративны, но к натуре имеют весьма опосредованное отношение. То же самое – у Михаила Дронова. Другими словами, наши представления о фактуре, форме, природе совпадают. Мы двигаемся параллельно в одной плоскости – не в разные стороны, а параллельными дорогами. Может, я лепить начну, тогда точно пересечёмся. В общем, то, что я рисую, – это форма моего сознания, моего мышления. Я не разделяю свою жизнь и форму возникающего в ней сознания, выражающегося в творчестве.

– Получается, что извечную философскую дилемму для себя вы решаете для себя в пользу бытия, определяющего сознание?

– Не могу сказать. Вообще не понимаю, зачем их разделили когда-то! 

Притча об отце

Второй диалог – галерея Назарова. «Где, где?» – переспросят завсегдатаи вернисажей. Там, где вам, судя по такому убедительному старту вновь созданного анклава искусства, придётся теперь бывать частенько. Запоминайте адрес и не стесняйтесь заглядывать со среды по воскресенье на улицу Желябова, 4. Именно там давно известный в липецком художественном сообществе коллекционер и меценат Александр Назаров 8 ноября открыл двери галереи своего имени. С чем мы спешим поздравить Александра и пожелать удачи в новом для него амплуа галериста. Впрочем, шансы на успех подкрепляет ещё и то отрадное обстоятельство, что консультантом в экспозиционной деятельности выступает старый друг «Итогов недели» член-корреспондент Российской академии художеств, искусствовед Татьяна Нечаева, в особых представлениях не нуждающаяся. 

Дебют, что и говорить, устроили роскошный. И снова – скульптура, графика, живопись. Но только, в отличие от выставки в Доме Мастера, – автор один. Блещущие тончайшим вкусом произведения Лазаря Гадаева (1938-2008) уже знакомы липчанам. В 2006 году, при жизни московского мастера, в нашем городе экспонировались его скульптуры. Нынешняя выставка ретроспективная, она продолжает знакомить почитателей искусства с творческим наследием большого художника, устроители отобрали для неё работы разных лет, начиная с 1970-х годов. С почётной миссией презентовать коллекцию к нам явился сын скульптора Константин Гадаев. Особой торжественности событию придавало то, что нынешний год для Лазаря Тазеевича юбилейный. В 2013-м ему исполнилось бы 75 лет. Этой дате была посвящена выставка его произведений, проходившая с июля по октябрь в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина в Москве.

Уникальность и абсолютная узнаваемость стиля Лазаря Гадаева принадлежит его родной земле – Северной Осетии, которой он посвятил свои лучшие труды. 

Изваяния Гадаева сюжетно просты и вместе с тем символичны. Они – о молодости, радости жизни, человеческом достоинстве, любви, печали, страдании, умиротворении. Весь спектр людских переживаний, вечных, не зависящих ни от национальности, ни от эпохи. В каждой работе сквозит тихая ускользающая мелодия, исполненная на экзотическом музыкальном инструменте, звук которого уносится в бесконечность между горных вершин.

– Для отца сверхзадачей было пройти в скульптуре путь от корневых архетипических вещей, от народной культуры до мощной монументальной композиции, – рассказывает Константин Гадаев. – Вырастить из крестьянского зёрнышка прекрасное древо, обогащённое плодами мирового искусства. Он отлично знал наследие крупнейших музеев во Франции, Германии, Индии, Южной Корее, всех главных скульпторов ХХ века… Я бы взял на себя смелость предположить, что в основе его творчества был заложен даже не патриотизм, но могучая корневая система. Он терпеть не мог ни в жизни, ни в работе выпячивать своё происхождение. Соотечественники всегда поднимали его на смех из-за неброской одежды, скромности в быту. Но трепет и тонкость, которые есть в национальной культурной традиции, несомненно, вдохновляли его.

– Что именно?

– Пение – отец прекрасно пел. Литература, поэзия. Отец писал сам. Родным языком для него был диалект осетинского языка — дигорский, и именно на дигорском языке его стихотворения в прозе и притчи. В Осетии вышли две книги. К творчеству отца пробуждал зачастую просто сам материал. Ведь его работы не только из бронзы, но и из дерева, из камня. Когда он был мальчиком, ночью сбегал в горы и прижимался к камням. В горах уже холодно, а камень хранит тепло, накопленное за день. В искусстве отца это хорошо прослеживается: даже камень у него тёп­лый, он хранит энергию солнца. 

– Известно, что дарование Лазаря Тазеевича довольно рано получило признание…

– Верно, но самый большой триумф ещё в 1978 году стал и самым досадным поражением. Когда в Венгрии, в Будапеште он стал лауреатом международной выставки малой пластики, заслуженную награду на церемонии отправился получать советский чиновник. Впоследствии тоже случались болезненные уколы. 

– В представленных скульптурах можно разглядеть какие-то очень трогательные качества натуры вашего отца, много сострадания. В конце концов, через эти фигуры мы сейчас судим и о личности их создателя, не правда ли?

– Совершенно верно. Отец умел щедро делиться этой добротой с окружающими, с миром. В быту он был открыт и миролюбив. Хотя водились у него и враги. Потому что с людьми, которые вели себя скользко и лицемерно, отец неизменно был беспощадно резок. Но стоит ли говорить, что друзей было неисчислимо больше. Ведь выставки проходили по всему Союзу. И там до сих пор оберегают память о Лазаре Гадаеве. Вот, например, липецкий академик Юрий Дмитриевич Гришко был близок с отцом и вспоминает его с неизменной теплотой. 

– Вы выбрали в жизни творческую стезю, но не художественную, а режиссёрскую. Пытался ли отец интегрировать вас в профессию скульптора в детстве?

– Никогда. Если бы для него скульптура была прибыльным бизнесом, то он, конечно, потащил бы меня что есть сил. Гордость не позволяла ему самому использовать свой дар не по назначению. Отец не лепил «ильичей». Мог сделать, скажем, партизана, поскольку его отец, мой дед, погиб в Великую Отечественную, защищая Родину. По крайней мере, я помню, что на компромиссы он в творчестве идти никогда не соглашался и совесть считал главным критерием в работе.