АРС-ПРЕСС

Знаменитый поэт отмечает сегодня восьмидесятилетие. В интервью Андрею МОРОЗОВУ он рассказал о том, почему не стал министром культуры, о необходимости возвращения к идеалам и что такое настоящий патриотизм.

– Евгений Александрович, в этом году вы, как и в прошлом, будете отмечать день рождения в Америке, а не по традиции – на сцене Политехнического. Почему?

– В прошлом году я все-таки отметил свой день рождения в Москве в Политехническом, хотя и не 18 июля, а 27 декабря. Американские врачи не хотели меня отпускать, потому что после операции голеностопа рана окончательно не срослась, но я решил не нарушать традицию. На рекламу у нас было всего два дня, удалось объявить это только по «Эху Москвы», и что вы думаете – зал был переполнен.

Я выступать мог, только сидя на сцене, но вечер длился полных три часа. А затем до Нового года три раза подряд были встречи в трех крупнейших книжных магазинах, и они тоже были битком набиты, и везде меня просили читать полностью последнюю мою поэму «Дора Франко», хотя чтение ее продолжалось час двадцать. Потом просили прочесть и другие стихи, и рука чуть не отваливалась от усталости подписывать книги – и новые, и старые.

Были, как всегда, люди всех возрастов и профессий, но никогда еще не бывало такого количества совсем молодых – процентов семьдесят. То же самое произошло и в Киеве на концерте в зале «Украина», где собралось более пяти тысяч слушателей, и я прочел пятнадцать новых для киевлян стихов. Молодые певцы государственного джаза Украины спели штук пятнадцать моих новых песен, в основном Раймонда Паулса, под блистательную запорожскую вольницу джазового атамана Саши Фокина...

– Как вы думаете, почему молодежь приходит послушать стихи?

– Потому что они хотят верить еще во что-то, кроме денег и карьеры. Они уже затосковали по тому, чего у них не было – по смыслу жизни, который сам должен открывать для себя на каких-то высоких человеческих ценностях.

К сожалению, из-за моей ноги у меня сорвалась огромная поездка по стране от Санкт-Петербурга до Петропавловска на Камчатке. Сорвалась и моя поездка в Гренаду по приглашению фестиваля имени Федерико Гарсия Лорки. Врачи не отпустили и в Москву отметить юбилей. Но я знаю, что в моем переделкинском музее мой день рождения 18 июля будут отмечать друзья моей поэзии – писатели, актеры, издатели. Вести вечер будет Михаил Задорнов.

А поэма «Дора Франко», за которую я получил в Италии престижную литературную премию, прочитав ее вслух в два голоса по-русски и по-итальянски, начинает свое путешествие уже в испанском переводе, начиная с Никарагуа. Там она была напечатана в журнале выдающегося латиноамериканского эссеиста, которого называют золотым пером Латинской Америки, Серхио Рамиреса, одного из тех, кто сбросил когда-то кровавый режим диктатора Сомосы.

– В последнее время на вас обрушился шквал всевозможных премий и в России, и за рубежом. Значит, прав был Корней Чуковский, когда говорил, что в России надо жить долго?

– Я совершенно не ожидал, что получу национальную премию «Поэт». Писателям труднее всего голосовать друг за друга. Спасибо, что проголосовали.
А Чуковский, видимо, говорил о другом. О том, что надо увидеть и познать как можно больше, а не для того, чтобы получать премии. Настоящий профессионал знает, что они не самое важное в жизни.

– Перед началом интервью вы грустно сказали: «Сегодня не хватает Андрея Дмитриевича Сахарова». Почему именно Сахарова?

– Потому что у нас в общественной жизни не хватает людей, в присутствии которых было бы стыдно плохо себя вести.
Вот сейчас уходит Нельсон Мандела. Кстати, я счастлив, что родился с ним в один день. Он двадцать семь лет просидел в тюрьмах во время апартеида. Когда он вышел из нее, как народный герой, то многие, в том числе и его жена, надеялись, что он отомстит белым за свои муки и страдания десятков тысяч африканцев. Но, став президентом, он не допустил бойни. Он подавил в себе чувство мести. У него не было этого в характере.

Вот Ельцин был мелкомстительный человек и не слушал других. Я это сразу понял. Я еще могу понять презрение, но не месть, чувство мести – это не мое.

– О Ельцине и том времени вы очень откровенно написали в своем романе «Не умирай прежде смерти»...

– Я и сейчас готов подписаться под каждым своим словом. Да, его имя собирало огромное количество людей, и он бесстрашно взобрался на танк в начале путча. Но как пошло он занимал кабинет Горбачева, как безответственно вел себя в Беловежской Пуще! Он не соображал, что делает. У него была только одна задача – свалить Горбачева. Он не знал, что будет распад страны.

Почему он питал такую злобу против Дудаева? Дудаев был советским генералом и советским патриотом. Разве он был из агрессивных исламистов или фундаменталистом? Скольких жертв можно было бы избежать и все-таки договориться. Просто Дудаев был не его человек, и он взбеленился. Послушал Грачева и других обещавших ему: «Давай мы задавим его». Помнишь, как я отказался после начала чеченской войны от ордена, да еще Дружбы народов?

Я не идеализирую Горбачева, но при нем во власти и среди депутатов было много интеллигенции. Да, при нем засвистывали и затаптывали Сахарова на съездах. А ведь войну в Афганистане остановили во многом благодаря ему и другим интеллигентам.

– Можно вспомнить, какие свободные были выборы тогда. Вы же сами были депутатом последнего Верховного Совета СССР. Помните, как они проходили?

– Писатели тогда не проголосовали за меня, и я не попал в список-квоту от Союза советских писателей. Тогда мне предложили избираться от них шахтеры московского угольного бассейна. У меня же несколько лет был купленный на «черном» рынке потрепанный «Мерседес», который был тогда еще редкостью, и приехал на нем на голосование. Припарковался у входа. На собрании выяснилось, что против меня выдвинули кандидатуру директора какого-то «почтового ящика». Он тогда привел с собой наемных клакеров. Вдруг на сцену поднялся милиционер и говорит: «Мало того что товарищ Евтушенко не поддерживает отечественное машиностроение, так он еще нарочно припарковался в неположенном месте». И люди проголосовали против меня.

Тогда четырнадцать городов предложили мне баллотироваться от них. Я согласился на предложение харьковчан.

– Почему именно Харьков?

– Я вспомнил, как в 1960 году, когда меня долбали во всех газетах, я ехал с болгарским поэтом Стефаном Цаневым на своем разбитом «Москвиче» и в Харькове у меня забарахлил карбюратор. Тогда мне помог его отремонтировать один хороший человек, он оказался инженером конструкторского бюро. «Хотите, организуем вам выступление?» – спросил он. Я подумал: почему бы и нет? Решили остановиться.

То, что произошло, было незабываемым. Люди собрались у входа в магазин «Поэзия» на площади Пушкина. Народу было тысяч пять, как они уместились на этом маленьком пятачке, не понимаю. На крыльце магазина мне для возвышения поставили бочку из-под сельди. Я читал стихи с микрофоном. Скоро его у меня отобрал милиционер: «Я, конечно, восхищаюсь вашими стихами, но разрешения на микрофон нет». А люди все приходили и приходили. Когда я уже почти сорвал голос, какая-то женщина из окна второго этажа на веревочке спустила мне термос с теплым молоком.

Я запомнил этот случай, и когда, читая список городов, где мне предлагали выбираться, увидел Харьков, тут же согласился на их предложение. Меня выдвинули университет и еще несколько предприятий. Когда я приехал в Харьков, то мне сказали: «Мы с вами пойдем на старое место». И все повторилось. Тот же магазин, то же крыльцо, так же достали бочку. И так же со второго этажа на веревочке в термосе та же женщина спустила мне теплое молоко: «Евгений Александрович, мы вас 29 лет ждали, грели молочко».
Вот я сейчас рассказываю, а у самого слезы на глазах...

У меня было пять соперников, все они были местные. Представьте себе – насколько люди тогда были неиспорченные! – не было никаких компроматов, мы все вместе ездили выступать, даже выпивали. Сейчас в США наблюдаю за местными выборами и могу сказать, что те выборы, в Верховный Совет в 1987 году, были самыми свободными и честными. Еще и потому, что у всех кандидатов было одинаковое время для выступлений по телевидению и место в газетах.

Поддержать меня приезжал Святослав Федоров, который был моим доверенным лицом, а от Харькова доверенным лицом был поэт Борис Чичибабин. На тех выборах я получил 68 процентов голосов, и все мои «соперники» пошли вместе со мной праздновать победу. Я до сих пор дружу со многими из них.

– Но политической карьеры у вас так и не получилось...

– Да, честно говоря, я и не стремился к этому. Во времена, когда Ельцин только пришел к власти, мне предлагали пост министра культуры, но я отказался. Видел, как многие не выдерживают испытания властью. Писатель не может быть равнодушным к политике. Но этим лучше заниматься, не будучи связанным по рукам и ногам предварительными обязательствами.

Я никогда не хотел делать карьеру. Я лирик, и мой подход к политике тоже был лирический. Мне было достаточно моего опыта, чтобы понять – политика не для меня. А люди начинали считать, что я всемогущ и все могу.

– Неужели ничего не могли? Что-то вы же сделали для избирателей...

– В Харькове мне приходилось принимать иногда махновские решения. Там был завод, на котором делали стиральный порошок. Буквально все, что производили, отправляли куда-то, а в Харькове сам порошок был страшным дефицитом. Жены рабочих грозились устроить забастовку. Я позвонил премьер-министру Николаю Рыжкову: «Николай Иванович, вот такая ситуация. Дайте возможность, пусть несколько вагонов останется для рабочих завода». – «Как? У нас же план». Я уговорил его, что рабочие купят порошок по спискам. И рассчитаются сполна. «Ну смотри, – сказал Рыжков, – если тебя потом посадят, постараюсь помочь». Слава богу, я и рабочим помог, и они мне помогли – никто не смухлевал, и Рыжкова мы не подвели, и он нас тоже. Он порядочный человек.

Но я никогда не давал никаких пустых обещаний. Я горжусь своей программой. Я был единственным депутатом, который понял, что надо уничтожить выездные комиссии и что люди не должны унижаться перед ними. Кстати, даже у Сахарова не было в программе этого пункта – он не считал этот пункт первоочередным. Я понимал, что люди должны увидеть мир сызмала, чтобы не было у них комплекса неполноценности. И ведь добился этого, как и закрытия на вокзалах депутатских комнат. Правда, потом их быстро переделали в комнаты для официальных делегаций.

Сейчас растет другое поколение, к сожалению, они едут за границу оттягиваться и пьянствовать, хотя какая разница: где пить? Но есть и другие, которые едут учиться, и не только.

Я счастлив, что у меня был такой опыт, но потом все потекло по-другому. Люди поняли, что место депутата денежное место и выгоднее лоббировать чьи-то интересы, чем защищать интересы людей.

Знаешь, на Западе тоже есть что-то похожее, но там стараются не афишировать хотя бы роскошь, в которой живут. А у нас все просто мешается с похвальбой и вульгарным хвастовством. Ты только послушай, какие интервью дают наши попсовые звезды. Как бесстыдно они рассказывают о подарках, которые получают. Разве можно так говорить в стране, где столько бедных людей?

Сейчас появилась очень опасная вещь – взаимоозлобленность. Разве ты это не чувствуешь? Люди обледеневают. Кто-то говорит, что виноват капитализм. Не совсем так. У нас, к сожалению, не получился социализм с человеческим лицом. Мы были на пути к нему. Социализм вырос из христианства, потом мы его искорежили, испоганили.

Американцы правого толка гордятся тем, что победили в холодной войне. Какие-то дураки даже придумали орден «За победу в холодной войне», к счастью, его не утвердили. Но ведь это не они победили — это мы проиграли. Это я понял в 1968 году, когда войска Варшавского договора ввели в Чехословакию.

– Как вы думаете, почему у нас начался поиск врагов России? Врагами объявлены и американские усыновители, и геи, и либералы...

– У политиков это часто бывает. Чтобы продержаться у власти, они ищут врагов. Это такая некая монополия на патриотизм. А что такое патриотизм? Это порядочность. Вот почему сегодня не хватает Сахарова. Перед ним было бы стыдно так вести себя.

Не помню, кто сказал про Льва Толстого, может, Розанов в «Опавших листьях», хотя могу ошибаться. «Если бы Лев Толстой был бы жив, то не осмелились бы начать Первую мировую войну». Потому что Толстой был человеком, к которому прислушивались не только в России. К нему ездили огромное количество людей. Между прочим, одним из лучших учеников Толстого был Ганди, а учеником Ганди был Мандела.

И американцы, и мы, и вообще человечество сегодня мало осознаем себя человечеством. Посмотри, что происходит в России – такого антиинтернационализма, как сейчас, раньше не было. Мир должен сплотиться против террористической угрозы и держаться вместе. Мы теряем интернационализм, а у нас ведь многонациональное государство.

Помнишь, что говорил Достоевский о Пушкине? Он сказал, что самое главное качество Пушкина – «всемирная отзывчивость». И эта отзывчивость подразумевает патриотизм всей матушки-Земли. Ведь когда родилась наша планета, на ней не было никаких границ. Бог не нарисовал их.

Мне кажется, что самое важное сегодня – это вернуться не к идеологиям, а к идеалам. Какое общество мы строим, непонятно, но людей должно что-то объединять – не идеологически, потому что любая идеология – официальная или неофициальная – это клетка. Людям нужны идеалы.
Наверное, прав был Сахаров, когда предлагал человечеству подытожить и наш, и западный опыт. Не все же упирается в экономику. Посмотрите, сколько самоубийств в западных странах. Видимо, людям не хватает вдохновенности в жизни. Да и у нас она почему-то «проявляется» во время футбольных матчей, когда фанаты ездят из одного города в другой разбираться с другими фанатами. Кстати, мне было стыдно смотреть, как на прошлогоднем чемпионате Европы по футболу наши, проиграв, не подали руки своим противникам.

– Но не все так безнадежно, наверное?

– Я верю, Россия не пропадет. Само существование Грушинского фестиваля, на который приезжают со всей страны – от Сахалина до Краснодара, говорит о том. Вот где я отдыхаю душой, так это на Грушинском фестивале. Это моя Россия. Островок России, который я люблю, который вырвался из междоусобицы времен, так мешающей нам объединиться, как ледокол. В этом году Грушинке исполняется сорок лет, и они пригласили меня отметить на нем мое 80-летие. К сожалению, меня там не было, не позволило здоровье... Но вместо меня туда приехали молодые артисты Театра на Таганке – они, судя по всему, прекрасно читали мои стихи, восстанавливая, казалось бы, необратимый разрыв поколений.

Евгений Евтушенко: Бог не рисовал границ

Последние новости