АРС-ПРЕСС

Их не так уж и много. А всё же надо, чтобы с течением жизни их становилось больше. Даже краткое вспоминание о таких местах наполняет душу радостным, нужным светом. И укрепляет в разных житейских ненастьях и обстояниях.

Нужно лишь на время прикрыть глаза и вспомнить: вот я прикрываю глаза и легко вижу – святая гора Афон, а на ней, почти на самом верху, греческий монастырь Филофей.

«Я ПОМНЮ – СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я СУЩЕСТВУЮ»

Так сложилось, что в январе нынешнего, уже 2013 года, благословясь, отправился в Грецию, на Афон, в этот древний монастырь.

Поехал вне группы и без спутников. Наедине с собою.

Наверное, так было нужно.

… Он, Филофеев монастырь, расположился высоко в горах.

Когда, подъехав к монастырю, я вышел из джипа, изрядно притомившегося в горных дорогах, первым делом подошел к розам у входа. Алые монастырские розы – в январе! – своим живым, полным цветом непререкаемо свидетельствовали: это Греция, это Афон – святая гора.

Краткое пространство от розовых кустов до монастырских стен стало заполняться словно бы туманом.

– Это не туман, – позже объяснили мне монахи. – Это облака.

Монастырь в небыстром течении облаков стал похож на медленно плывущий большой корабль. Корабль в бушующем море страстей человеческих.

Это пребывание среди облаков, в малом промежутке между землей и небом, и притом ощутимо ближе к небу – оно одно наполняет несказанными, благодатными чувствами.

Словно бы поняв такое состояние, встретившие меня монахи сразу же проводили в келью, не став до поры занимать расспросами и беседой.

Когда через короткое время мы познакомились и поговорили, попросил о благословении побывать в соборном храме. В этом храме в честь Благовещения Пресвятой Богородицы есть почитаемые иконы. И чтобы увидеть их, стоило проделать путь от полярного круга до Филофеева монастыря.

В сопровождении одного из монахов вошел в трепетный полумрак (затеплено две-три лампадки) монастырского храма. Службы в это время нет, а всё равно говорим вполголоса.

– Гликофилуса, – полушепотом называет мой спутник греческое имя чудотворного образа Божией Матери, указывая на икону.

Небесной нежностью, не объясняемой словами, но источающей медовую благодать, соединены лики Богоматери и Богомладенца на этой иконе. Это высочайшее выражение высочайшей любви, какая только может быть: то есть взаимная любовь всякой матери и ее чада – любовь безусловная и бескрайняя, ограниченная только лишь вечностью.

По-русски название иконы переводят так: «Сладкое целование».

Есть предание, что Гликофилуса сама приплыла по морю к берегам Афона, вблизи берега, на месте обретения иконы, открылся источник святой воды.

И вот можно приложиться к этой святыне, чудесным образом оказавшейся здесь, в Филофеевом монастыре, сотни лет назад.

Впрочем, в афонских монастырях, знающих почти тысячелетия, время имеет свою меру и свое движение. Это время может и не совпадать с движением стрелок на циферблатах наших часов...

Очень долго стоял у этого образа.

Быть может, потерял ощущение времени…

Так долго, что бывший со мной монах всё же решился деликатно тронуть за плечо:

– Надо идти…

Мы подошли ближе к алтарю.

Из окна в высоком куполе храма вечерний уже свет падал на разложенные для поклонения монастырские святыни. Их нарочно для русского паломника вынесли из ризницы.

Вставший рядом монах негромко называет святыни: частица мощей святого великомученика Пантелеймона, 24-х мучеников севастийских…

Он говорит, а я прикладываюсь, с трепетом.

… частица мощей святого Спиридона Тримифунтского, мученика Параскевы…

В серебряном окладе – древо Честного Животворящего Креста Господня, на котором Он был распят.

И вот – ковчежец, на нем по-гречески надпись: «Десница святого Иоанна Златоуста».

Монах то же самое произносит вслух.

И просит подождать. Но так просит… Понимаю: нужно преклонить колени.

Будто и не со мной было, будто видел со стороны.

…Подошел настоятель монастыря, всеми почитаемый игумен Никодим. Взял таинственно-бережно ковчежец со святыней и с молитвою стал благословлять десницей Иоанна Златоуста, великая святыня легко касалась склоненной моей головы.

Словно бы века соединились в ту минуту.

Словно бы сомкнулось на время земное и небесное.

В Филофеевом монастыре, на Афоне, такое бывает…

* * *

Для мирского человека Афон тоже испытание, ибо непредставимо трудно соединить впечатления внешние и переживания внутренние, умное восприятие увиденного и сердечное умиление.

Потому что здесь и так всё переплетено, связано неслучайным образом.

Каждый вздох природы, каждый извив облака, протяженного над морем, и луч, и шелест каждый предопределены и имеют назначение.

Здесь, в намоленной тишине, удобнее открывается главное, нужное – то, чего мы не замечаем в обыденной жизни (и не стараемся замечать: мы же своевольны, самодостаточны, сами прокладываем путь к своим радостям, не зная воли Божьей).

Афон же с необходимостью вытягивает тебя из пучины мирских страстей: с тем, чтобы показать строгую – соединенную с вечностью – красоту иного («иноческого») пути.

Если просто идти по дороге от Филофеева монастыря к иным местам на Афоне, можно открыть многое. Даже в самом себе.

В один из дней устроил себе недальнюю прогулку. Шел, ладонью трогая теплые стволы каштанов, густую зелень кипарисов… И – вспомнились слова Василия Великого: «Вообще же точное наблюдение себя самого дает тебе достаточное руководство и к познанию Бога».

И не сразу сообразил (теплынь и зелень кругом), что день был – 13 января, то есть именно день памяти этого великого святителя.

Этот день стал удивительно радостным. И не только потому, что на него приходится и двунадестый церковный праздник, был еще и настоящий Новый год (Афон живет по григорианскому календарю, не приемля лукавого «нового стиля»).

С часа ночи и до восьми часов утра в соборном храме продолжалась всенощная (на особом месте – благоукрашенная икона с образом Василия Великого). Но усталости-то и не было вовсе, а была радость узнавания начал и истоков.

В Филофее, основанном в 11-м веке, богослужения совершаются по типикону, писанному немногим позже. И здесь можно увидеть, ощутить и понять, как предстояли пред Господом в те времена, когда Русь только еще утверждалась в вере, избрав для себя православие – византийскую ветвь христианства.

Монастырская трапеза в тот день тоже особенная, с особенными ради праздника угощениями и напитками.

После повечерия все – и насельники монастыря, и гости – стали собираться в покоях настоятеля. Здесь поставили елку, скромно украшенную, зато настоящую. На серебристом подносе, весело отражавшем электрический свет, греческие сладости.

Я рассказываю сидящим рядом грекам (приехали на пару дней из Афин), как встречают Новый год на Ямале: снег, мороз, ледовые скульптуры… а на Крещение будут проруби…

Они улыбаются. Монахи, кто слышит, тоже.

Потом открылась дверь в кабинет настоятеля, и все по чину стали подходить к игумену Никодиму: получали поздравления с праздником и благословение.

День подходил к концу. Во двор монастыря вечернее солнце уже не могло заглянуть, но и в пришедшей прохладе здешние розы ничуть не поникли, а, напротив, были очень даже торжественны и величавы…

На другой день был тоже в Филофее праздник: память святого Серафима Саровского.

На протяжении всего дня было видно, насколько глубоко и сердечно почитают на Афоне русского святого, батюшку Серафима. В храме его образ – к нему прикладывались благоговейно все, кто был на службе. На трапезе один из монахов, поднявшись, как здесь принято, на особую кафедру, читал слово о Серафиме Саровском.

В гостиной возле моей кельи на стене – большая икона с образом великого русского святого. Вошел иеромонах, очень пожилой, он, конечно, знает, что я из России. Желая без слов объяснить отношение к святому Серафиму Саровскому, он поступил просто: снял со стены икону и обнял ее сыновним объятием. В детской простоте старец показал: батюшка Серафим – духовный отец и для него, греческого монаха.

События монастырской жизни, не только богослужебной, но и обыденной, выстраиваются так, что помогают укрепиться в вере.

«Я ВЕРЮ – СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я СУЩЕСТВУЮ»

Как-то один из иноков (он русский) вызвался проводить меня к необычной келье в отдалении от монастыря. На дороге попадались свежие следы лисицы и, кажется, кабана. Путь не казался долгим: мой спутник, опираясь на посох, рассказывал о Дионисии Олимпийском – святом, который в 16-м веке был игуменом Филофеева монастыря. На Афоне он подвижничал в уединении (мы как раз и шли к его келье, сокрытой в лесу). Потом построил монастырь на Олимпе, существующий до сих пор.

Со склона невысокого обрыва свисает огромная плоская каменная глыба. Под нее подведены кирпичные стены. Вот здесь и отшельничал святой Дионисий Олимпийский.

А в конце 20-го века еженощно в течение многих лет сюда приходил старец Ефрем – послушник и ученик Иосифа Исихаста. В недавнем прошлом Ефрем был игуменом Филофеева монастыря. В дневное время он занимался делами управления, а в ночном уединении творил Иисусову молитву – здесь, в лесной чаще, в келье, более похожей на пещеру…

– Сейчас он живет в Америке, там по его молитвам за десять лет устроены девятнадцать православных монастырей, – рассказывал инок на обратном пути. – Американцы, охладевшие в вере, теперь потянулись к православию.

Мы, побеседовав, согласились с тем, что каждый монастырь – это «безмолвный миссионер». Без слов, одним лишь образом монашеского делания монастырь утверждает и поселяет в сердцах необходимое помышление о путях спасения и приятие православия как истинной веры.

Павел Флоренский в статье о Троице-Сергиевой лавре (называл ее «портретом России в ее целостности») заметил, что не случайно в этом русском монастыре ощутимо эллинское, греческое влияние: ведь Россия – прямая и законная наследница Византии. Сам преподобный Сергий «возжег свой дух», прикоснувшись к вершинам греческого средневековья. И одной из таких вершин был, конечно, Афон.

Впрочем, об этом я вспоминал уже по дороге домой, попрощавшись с Филофеевым монастырем и увозя благословение его настоятеля.

Несколько лет назад довелось побыть на Афоне, недолго. В тот февральский день в Греции неожиданно выпал снег. Под его тяжестью склонялись афонские розы. На колеса нашей машины пришлось надевать цепи.

– Снег выпал… Значит, сюда вы еще вернетесь, – сказал водитель где-то на дороге от русского Пантелеймонова монастыря до сербского Хиландара.

Так оно и вышло.

Теперь надеюсь, быть может, удастся побывать на Афоне снова.

«Я НАДЕЮСЬ – СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я СУЩЕСТВУЮ»

Надеюсь, мир вокруг будет добрее и лучше, а моя земля станет еще сильней и духовно богаче. Надеюсь, родные, близкие мне люди будут здоровы, а в синюю высь будут подыматься купола новых храмов.

Я помню, я верю, я надеюсь — следовательно, я кому-то нужен. …Вот теперь можно открыть глаза.

Пётр Казанцев

Места, дорогие, памятные сердцу…

Последние новости