АРС-ПРЕСС

Газета «Красное знамя» постоянно рассказывает своим читателям о людях нелегкой судьбы, на долю которых выпали невероятные испытания. Многие с честью выдержали их, преодолели всем смертям назло, вырастили и воспитали достойных детей и внуков, оставив после себя благодарную память и добрый след на земле. К таким можно смело отнести Анастасию Даниловну и Григория Никандровича Ивановых, их сына Вениамина Григорьевича и дочь Марию Григорьевну.

Откликнувшись на очередную газетную публикацию, Мария Григорьевна и ее дочь Наталья Станиславовна Погодская обратились в редакцию с воспоминаниями. Вышел яркий семейный портрет, на котором всем хватило места. Главными фигурами на фоне минувшей эпохи стали конечно же бабушка и дед.

***

Родилась я 22 июня 1926 года. Мама Анастасия Даниловна была грамотная. Окончив гимназию, работала учительницей. Отец Григорий Никандрович имел два класса церковно-приходской школы и несколько специальностей: сапожника, шил любые сапоги и ботинки, печника, мог сложить самую хитроумную по конструкции печь, плотника, умелого шорника и конюха. Был очень добр и отзывчив к людям, за что его все любили.

Он прошел три войны, на которых ему крепко досталось. На японской служил в кавалерии. Отсюда усы и любовь к лошадям на всю жизнь. Получил Георгия четвертой степени. На Первой мировой в 1914 году с немцами был ранен и попал в плен. Бежал, несмотря на перебитые руки. Пробираясь по узкой жердочке через ручей, зацепился полой шинели и упал в воду. Истекая кровью, все-таки дополз к своим. В 1917 году получил сквозные ранения. Одно в грудь. Пуля, миновав сердце, вышла из спины. После выздоровления взяли в Красную армию, но вскоре отпустили по состоянию здоровья.

Братоубийственная Гражданская война восстановила «всех против всех». Нигде не было мира и спокойствия. Тиф косил людей тысячами. После смерти мужа моя будущая мама осталась вдовой с четырьмя детьми. В 1923 году ее встретил будущий отец Григорий Никандрович, полюбил и взял в жены. Вспоминая, говорил: «Она была в крепдешиновом платье, с зонтиком, образованная». Поселилась новая семья в деревне Данковка Анжеро-Судженского района Кемеровской области. Григорий срубил на пригорке добротный дом. Баню, сарай для скота. Разработали большой огород, разбили сад. Завели две лошади, корову и прочую живность и птицу. Семейной гордостью был серебряный самовар с подносом, кованый сундук с платьями и кружевами, доставшийся от родителей. Вся семья собиралась у самовара по вечерам.

В 1924 году родился первый сын Вениамин, а в 1926 году – я. Давно закончилась Гражданская война, но время оставалось лихое, бандитское. Ворвались грабители в дом Ивановых, пока хозяин трудился на шахте. 12-летняя дочь Галина в испуге забилась под кровать. Бандиты вытащили ее за косы и закололи вилами. Не зря говорят, что беда одна не ходит. Через год погибла средняя дочь Мария, упав с кедра. Старшая 18-летняя Анна была уже просватана. Пошла она на речку, белье полоскать. Вода студеная. Заболела, слегла и скончалась на третий день на руках Григория Никандровича. Так в фате и хоронили. Остались у мамы Николай, да мы, малолетние, с братом Веней. Наше детство выпало на годы коллективизации и репрессий, и только в родителях мы находили утешение. Отец был внимательным и очень нас любил. Помню, с работы несет гостинец – пустой спичечный коробок. Потарахтит им и скажет: «А тут что-то есть, Машенька». Даст кусочек, посадит на колени, а мне так радостно. Примется сказки сказывать про Бабу Ягу или ворону Карабуку. И я счастлива. Шел 1933 год, но золотые папины руки не дали нам умереть с голоду.

До 1930 года отец служил в храме Христа Спасителя, за что был арестован и посажен в следственную тюрьму НКВД в Томске. Он рассказывал, как людей расстреливали и возами отправляли на Каштак. Сбрасывали трупы в большой ров и закапывали. Там теперь дома по улице Карла Ильмера. На этой горе, куда ни ступи, – кости человеческие.

После того, как отца отпустили, он и мать уехали в Данковку Кемеровской области. Но и там покоя не было. Однажды ночью я проснулась от шума. Пришли трое арестовывать отца. Мама в слезы: «За что? Не пугайте детей!» Ночные пришельцы подняли нас с постелей, не дали взять никаких вещей и вывели полуголых во двор. Стоял август. Мама попросила набрать детям хотя бы огурцов. Отказали. Привели в какой-то сарай, где была солома. Родители не спали всю ночь. А утром нас и еще несколько семей погнали в ссылку в Томскую область. Совсем маленьких везли на телегах, а мы бежали сзади, как собачки. Одежду, вещи, продукты, скотину – ничего не дали взять с собой.

Долго ехали. Под вечер женщины с грудными детьми попросили переночевать где-нибудь в деревне. Никто из конвойных не реагировал. А как деревню прошли, тут и расположились ночевать в чистом поле. Детей положили под телегами, сняв с себя последнюю одежду, а сами полуголые, дрожа от ночной прохлады, ждали рассвета. Утром снова в путь. Уж и не помню, сколько ехали. Привезли нас в глухую деревню со старыми лачужками. Нас на краю улицы буквально вывалили в болото и сказали: «Делайте шалаши. Таскайте солому, стелите детям постель».

Наутро вызвали отца и предложили: «Вступайте в колхоз, тогда накормим». Деревушка называлась Пономаревка Зимовского сельсовета Пышкино-Троицкого, а ныне Первомайского района. Вступили в колхоз, а детям негде учиться. Ни тетрадей, ни учебников, ни парт. И учить некому. Через месяц прислали девушку лет 18. Сидели на досках, уложенных на две чурочки. Весной, не закончив учебный год, задружила наша учительница с милиционером и укатила в город.

Родители трудились на колхозных полях, а детей поселили в пустой сарай, где стояли коровы. Над головой настил из жердей и соломы. Так и жили. Понемногу родителям стали давать зерно за трудодни. Варили похлебку, мололи зерно на жерновах и пекли лепешки.

На следующий год посадили картофель и кое-что из овощей. За деревней протекала речка Чичка-Юл, приток Чулыма. Венька ловил рыбу. Готовили уху и жарево на костре. Огонь добывали с помощью двух камней.

Золотые руки отца и здесь нас выручали. Он срубил избушку, и мы были очень рады снова иметь крышу над головой. Мама, когда нас везли, сильно простудилась и все время кашляла. Ей предложили заняться образованием взрослых, обучая их начальной грамоте. Мама стала учить, и все было бы хорошо, но болезнь прогрессировала. Весной 1941 года отца вызвали в прокуратуру. Мама в слезы, думала, что арестуют. Но вышло по-другому. Потребовалось сложить печь, а прокурор узнал, что ссыльный Иванов – большой мастер по этой части. Потом потребовалось сложить печи в комендатуре, медсанчасти. Пошла об отце слава, и прокурор пригласил его работать в район конюхом, начальство на совещания в Асино возить.

Мы жили с мамой, учились в школе. Учителя прислали молодого, грамотного, доброго. Зимой мы учились, а летом работали в колхозе. Возили сено, пололи, дергали лен, молотили и веяли зерно. Снова заболела мама. Написала отцу. Прокурор говорит: «Везите в район с детьми, здесь и мать вылечат». Но кто нас отпустит? Мне 15, а брату Вене уже 17 – самые полноценные работники. Тем временем маме стало совсем плохо. Увезли ее на лошади в Березовку в медпункт. Там бедная наша мамочка и скончалась 24 ноября 1941 года. Отец на второй день только добрался. Слава Богу, что приехал. Нужно хоронить, а не в чем. Отдал нам председатель старые шторы из колхозной конторы. Из них и сшили маме погребальное платье. Гроб и крест папа сам сделал, благо древесины хватало. Зима стояла лютая в ту пору, до самого кладбища чистили снег лопатами. И помянуть нечем. Сварили кашу из зерна и съели пополам со слезами.

Уехал папа, нам совсем плохо стало. Времена военные. Молодых мужчин на фронт взяли. Старший брат Николай жил в Данковке. В 1942 году он погиб. Вениамин пошел воевать в 1943 году. Дошел до Берлина, вернулся весь израненный.

В глухой деревушке, где я осталась, слышался плач молодых женщин, потерявших своих близких. Нас, старых да малых, так запрягли в работу, что жить уже не хотелось. Зимой по пояс в снегу валили лес, рубили сучья, пилили на сутунки, грузили на лошадей. Вечером голодные, валясь с ног от усталости, шли в барак. Утром опять в снег на целый день.

Весной приехал мой спаситель – отец с документом, разрешающим взять меня с собой. Бросили мы свою избушку, в которой ничего не оставалось, кроме ведер и корыт, попрощались с людьми, перекрестились на четыре стороны и отправились в путь. До райцентра шли три дня. Первую ночь провели в Зимовском, вторую в Сергеево, третью – у костра на поляне. Встретил нас прокурор Александр Яковлевич у своего дома, жена Ефросинья Романовна покормила с дороги. Устроили на квартиру, меня курьером назначили, а еще доставляла задержанных после их допроса в КПЗ. Страшно было. Арестанты идут, а я за ними сзади без оружия. Некоторые смеялись, мол, девчонка сопровождает. Но куда им было бежать?

В 1944 году перебралась на завод ГПЗ-5. Поселились в деревянном бараке по шесть человек в комнате. Меня зачислили в ФЗУ-11. Утром обязательная зарядка и пробежка от станции Томск-2 до телецентра и обратно. Бежать по булыжнику тяжело. Завтрак состоял из тарелки капустного супа и 100 г хлеба. Учились работать на станках. Знали, войне скоро конец, и на душе становилось светло. Зарплату получила, купила ситцу на платье – целое событие. Сильно хотелось жить и радоваться всему. В 1947 году отменили хлебные карточки, но очереди были большие. Ночь простоишь – булку купишь. Отец с женой приехали, но в городе жить не стали. Отец построил новый дом в Богашеве. Я продолжала работать в шлифовальном цехе бригадиром по отправке подшипников на военные заводы. После войны возвращались молодые мужчины. Какое счастье, наши девчонки стали выходить замуж. Мы радовались жизни, хоть и тяжелой, но мирной.

***

Портрет главного героя Григория Никандровича Иванова прекрасно дополняет внучка, врач Наталья Станиславовна Погодская:

Помню раннее утро, солнце. Лучи его обозначили магазин возле 14-й школы. Моя худенькая ручонка утонула в широкой, жилистой и горячей руке моего деда Гриши. Он – воплощение спокойствия, всепрощения и всеобщей любви. В душегрейке с множеством внутренних карманов, на ногах бурки. Похож на Чапаева или Шукшина. Такой же среднего роста мужичок с кавалерийскими усами. Лицо открытое, доброе, седая борода, глаза глубоко посажены, умные, иногда с лукавым прищуром. Последние годы он жил в Богашеве в срубленном им маленьком домике в четыре окна. Всей деревне клал печи, был отличным сапожником, шорником, портным, делал резные наличники, лавки, табуреты. Мне он, как папа Карло, выстрогал из чурки Никитку - деревянную куклу. Все делал даром, и люди любили его, несли с огорода, что могли. Он и гроб себе изготовил из кедра-великана. Поставил в сенях и любовно называл «мой домик». Детям было страшновато проходить мимо, зато с удовольствием вдыхали смолистый запах.

И вот мы идем под утренним солнцем по еще безмолвному городу «к боженьке», в храм. В церкви дымно и душно. Лики святых молча и строго, как мне казалось, следят за каждым моим движением. Сверху женское пение, и к горлу подступает комок, на глазах – слезы. Сердце замирает и парит вверх, к куполу с ангелами, становится легко и дивно. Эти походы с дедом «к боженьке» запомнились на всю жизнь.

Умер он в Пасху 14 апреля 1963 года. Гроб занес в дом. С вечера истопил баню, переоделся во все белое. С утра долго молился, выпил рюмочку красного, разговелся, съев пол-яичка. Улегся в гроб и стал остывать. Жена забегала. Утюги греет, к ногам прикладывает. А дед Гриша говорит: «Не суетись, Антонина, пришло мое время, ухожу…». Похоронили его на местном кладбище. Провожать пришла вся деревня. Незадолго до кончины он посадил там кедр, а себя велел поселить рядом. Дерево выросло большим и могучим. Мы, его внуки и правнуки, приходим туда и, прикасаясь к кедру, чувствуем небывалую силу духа. Это дед Григорий дает энергию, которая помогала ему жить и выживать, несмотря на самые экстремальные условия минувшего сурового века.

Владимир ФЕДОРОВ.

Хотелось жить и радоваться

Последние новости