Книга, которая потрясает

Два года назад, 30 октября в Александровском саду г. Кирова на Аллее Памяти вятских журналистов был установлен памятный знак. О тех, кому он посвящен, не так давно вышла книга.

“Как случилось, что всего лучше знаю, как какой рвется снаряд и как какой осколок куда ложится. Это, а не то, какая птичка щебечет у меня над головой сейчас. Вот так, вне воли моей, сложилась жизнь.  Я понимаю, что не мы выбираем, а нас выбирают, и все же с недоумением оглядываюсь назад. Я этого не хотел. Я хотел писать все то, что любил и знал,  детство мое  и деревню, лес, который я очень любил. Да, может быть, больше всего именно  это  - детство мое и природу, которая казалась  мне неотделимой от детства...” Неожиданное признание Василия Субботина, журналиста, писателя, земляка  с фронтовой судьбой, открылось мне недавно в завершающей главе книги, которая потрясает, когда бы и на какой странице ее ни открыл.
Называется она “Адрес памяти - Вятка, Александровский сад”(составитель И.В. Заболотская, редактор В.В. Смирнов), вышла в прошлом году в Кирове и посвящена кировским журналистам-фронтовикам, в судьбах которых это субботинское признание многое объясняет. Дело не в том, похожими были их довоенные планы или не похожими. Дело в том, что война поменяла эти планы коренным образом, и каждый из героев книги нашел в себе силы и мужество с честью  выдержать выпавшие испытания. Опыт преодоления всегда важен. И важность эту прекрасно сознают авторы очерков, составивших эту книгу.  
Будто сверяясь во времени, о судьбе уроженца Подосиновца Анатолия Яковлевича Коссова в открывающей книгу главе “О чем рассказала старая фотография” повествуют сразу двое: журналист  Татьяна Курдюмова и  ее отец Сергей Анатольевич Коссов. Записки С.А. Коссова, две рукописные тетрадочки, ставшие семейной реликвией, проливают свет на переломнейший момент в жизни А.Я. Коссова. Компанейский человек, интересный собеседник, до войны выпустивший несколько небольших книжек, друживший с ленинградскими поэтами Борисом Корниловым и  Ольгой Берггольц, Анатолий Яковлевич “в один из дней 1942 года... почувствовал, что умирает. И хотел кому-то передать несколько распоряжений, просьб... Собрав последние силы, “пополз” к соседу: хотя с ним у него было шапочное знакомство, это была последняя надежда... На первый же стук дверь открылась, и на пороге его встретил мужчина средних лет. Узнав причину посещения, он, к удивлению отца, стал стыдить его, что, мол, нельзя так распускаться, что он неплохо еще выглядит... усадил к печке-буржуйке, подал ему стакан кипятка и крохотный кусочек хлеба. Это вселило в отца уверенность, на глазах выступили слезы благодарности,  отец, воспрянувший духом, отправился домой. А вскоре был вывезен по Дороге жизни на Большую землю”.
Этот в чем-то обычный для блокадного Ленинграда эпизод сыграл важную роль в дальнейшей судьбе Анатолия Яковлевича. В том же сорок втором году он ушел на фронт и мог бы погибнуть в первых же боях за Сталинград, но словно хранило его от всех бед и напастей то благородство соседа. Потому что, как бы ни складывались потом обстоятельства военного времени, всегда были рядом люди, способные помочь, и сил доставало, чтобы эту помощь принять. Был ведь еще случай: переправлялись через Волгу ночью, по понтонам   без перил, Анатолий Яковлевич оступился и в полном обмундировании, с вещмешком оказался в ледяной воде. Ему бросили веревку, а он, не зная, как освободить руки, ухватился за нее зубами. И вышел, и выжил, и прошел потом всю войну невредимым, от Сталинграда до Праги...
Продолжая рассказ отца об отце, Татьяна Курдюмова говорит уже о деде, и герой ее повествования - все тот же Анатолий Яковлевич Коссов. Участник Великой Отечественной войны, он  до самой пенсии  работал в подосиновской районной газете “Знамя”, стал страстным библиофилом и меломаном, заядлым коллекционером, многие годы поддерживал переписку с пианистом Святославом Рихтером и другими известными людьми, собирал “Бетховениаду”, в которую вошли почти все произведения Людвига ван Бетховена и посвященные этому титану музыки книги, но так и не закончил свою повесть о жизни эвакуированных в деревню Устье ленинградцев...
“Такому наследству можно только позавидовать, потому что в нем - неисчерпаемый резерв жизненных сил и веры в бессмертие души”, - завершая свой очерк, писала Татьяна Курдюмова и выразила сожаление, что редко обращается к такому наследству и неисчерпаемому резерву. А мы разве чаще? Много ли мы знали  о военкоре Николае Кобелеве, который прошел в составе 311-й Краснознаменной ордена Суворова 2-й степени Двинской стрелковой дивизии боевой путь от Волхова до Эльбы рядом с боевым другом, фронтовым фотокорреспондентом Даниилом Онохиным?  А о Николае Шеянове, который ушел на фронт на пятый день войны и погиб,  а о Александре Касьянове, который встретил войну 22 июня 1941 года в Старой Руссе? А о Павле Одинцове, Николае Ефремове, Александре Пуртове, Михаиле Добрынине, молодых сотрудниках санчурской районной газеты “Вперед” довоенного времени? Теперь знаем, листая страницы книги “Адрес памяти  - Вятка, Александровский сад”. Причем, не только благодаря очерку Дмитрия Наумова, но и  стихотворению Михаила Добрынина:
И путь обагрялся кровью,
Надрывно сирена орала.
Ехали мы в Подмосковье
Из дальней Сибири, с Урала.
Пред знаменем на коленях
Клялись у руин вокзала...
В теплушках мое поколение
На бой за Москву уезжало.
Случалось, начинавшие свой путь в районных, областных газетах журналисты-кировчане и на войне оставались верными газетному делу, были фронтовыми корреспондентами. А бывало и по-другому - старший лейтенант запаса Федор Петрович Зыков приобрел сначала боевой опыт, а уж потом, после войны отказавшись от военной карьеры, приобрел опыт журналистский - работал редактором районной газеты “Заветы Ильича” в Зуевке. Два  касательных ранения в спину и одно сквозное - это отметины военной поры. А в мирное время некон­фликтный по характеру, мягкий по натуре, он попадал в сложные ситуации, работая “амортизатором”. Молодые, запальчивые журналисты иногда не замечали неосязаемой грани, переступать которую - себе дороже. А редактор играл роль и отца родного, и крыши над головой, и ангела-хранителя, считая себя обязанным предусмотреть последствия той или иной газетной публикации. А если предусмотреть не удавалось, и разного рода опечатки и двусмысленности в текстах и заголовках выходили за пределы редакции, принимал удар - вызов “на ковер” в райком партии с последующим партийным взысканием “с занесением” или “без занесения” на себя, нижние же чины порке не подвергая. Впрочем, когда без наказания все-таки было нельзя - случалось ведь и в слове “дебютантка” по вине корректора первой букве пропасть или численность населения района раскрыть журналисту в публикации - предлагал нарушителю проштудировать заветный Перечень секретных данных, закрытых для печати, объемный реестр предельных мер предосторожности времен развитого социализма...
Для меня “Адрес памяти - Вятка, Александровский сад” - своего рода книга Памяти, заголовки глав  которой  - “И под пулями газета выходила”, “Защитник Заполярья”, “Фронтовые дороги мурашинских журналистов”, “Наврала похоронка: жив солдат!”, “Землянка на Волхове”, “Рвались девчонки на фронт”, “И в мирной жизни прикрывал других”  - не позволяют перелистнуть страницу. Ведь с фотографии под заголовком смотрят удивительно знакомые глаза лейтенанта-орденоносца. Где я мог видеть эти глаза, родившийся десять лет спустя после начала самой кровопролитной войны? В секретариате “Киров­ской правды”, откуда,  прихрамывая, выходил Павел Петрович Логинов, по-настоящему ответственный секретарь этой газеты. Мы были не настолько знакомы, чтобы он рассказывал мне “о боях-пожарищах, о друзьях товарищах”. Теперь, годы спустя, восполняю этот пробел, читая заметки его дочери Веры Логиновой. Оказывается, он и ей долго не рассказывал о пережитом на фронте и на выпускном школьном балу дочери танцевал с ней, старательно скрывая свою хромоту. И только однажды, за праздничным столом в честь Дня Победы, вспомнил  вдруг черное от дыма небо Сталинграда, огнем горевшую Волгу и усиленное мегафоном предложение сдаться на ломаном русском языке. И лицо убитого снайпером лейтенанта, только что шедшего впереди танков. И механика-водителя, расстрелянного своими за то, что танк дважды глох на марше. И воробья, невесть как залетевшего в кромешный ад Сталинградской битвы, чтобы присесть на броню танка и напомнить о том, что есть еще на свете мирные зеленые поля, цветущие луга, розовый рассвет над прохладной, чистой рекой...
Овидий Михайлович Любовиков - совесть вятской литературы, поэзии. Его стихотворение “Дорога на Взвад” прожигало душу, воспринималось как метафора опасной фронтовой стези. И очерк Василия Смирнова “Ильмень-озеро лейтенанта Любовикова” - того же выжигающего свойства. Из обычной жизни с дачниками на огородах, пощипывающими травку буренками и торгующими на обочине свежей рыбой частниками, доносится: “До Взвада, старинного новгородского села, оставалось сорок километров... Слева уже начинается Ильмень. Дорога на Взвад идет почти по берегу озера. Километров двадцать-двадцать пять...” Из той, военной: “В начале сорок третьего года 3-я отдельная лыжная бригада выгрузилась из эшелона на станции Крестцы, ускоренным маршем вышла на берег озера Ильмень и затаилась в прибрежных лесах”. Читая дальше, узнаю:  внезапного удара не получилось. Когда бригада по озерному льду пошла на Взвад, еще на полдороги на бойцов навалились немецкие самолеты... На подходе к селу ударили по лыжникам пулеметы из дзотов, прицельно бил пулеметчик с колокольни... А бригада наша была сформирована из моряков-тихоокеанцев. И моряки перед боем никак не хотели  расставаться с черными бушлатами и шинелями. И только под нажимом высокого начальства уступили, но каждый сохранил бескозырку и тельняшку. И когда захлебнулся пулемет на колокольне, и взлетела ракета, поднимающая лыжников на последний бросок, побросали они каски, надели бескозырки, и каждый рванул ворот, чтобы видна была тельняшка... “Дрались моряки геройски, и потери были огромные. Навсегда Овидий Любовиков запомнил их горькую шутку: “От морской дивизии осталось два якоря...”
Как всё рядом в этом очерке: тихие пустынные улицы современного села Взвад и правда о страшных кровопролитных боях за эту тишину, группа мальчишек на велосипедах на выезде из села и убитый возле церкви солдат, прототип фронтового стихотворения Овидия Михайловича:
В вагоны грузится бригада,
По сходням сапоги стучат.
“Не надо, мама!
Мам. Не надо!” -
То шепчет, то кричит солдат.
И в книге “Адрес памяти - Вятка, Александровский сад” все рядом: язык батарей и запах типо­графской краски в  отрывках из воспоминаний фронтового корреспондента Даниила Онохина,  заметках  о вечном выпускающем областных газет Вениамине Козлове (нынешней осенью, увы, ушедшем из жизни). Переворачивая страницы, узнавая прежде неведомое о людях, которых хорошо знал, ловлю себя на мысли, что хочется поскорее узнать и о других, меньше знакомых в силу каких-то причин.
И еще хочется, чтобы взяли мы за правило приходить в рябиновую аллею Александровского сада, к памятному знаку, посвященному кировским журналистам-фронтовикам, не только в День Победы.

Николай Пересторонин