Тарханская пора Михаила Лермонтова

Николай ПЕРЕСТОРОНИН

Все ли она объясняет в роковой дуэли поэта с Мартыновым, случившейся летом 1841 года? Из дорожного блокнота журналиста "ВК"

Выбор, в общем-то, был - часть группы ехала в Наровчат, в Сканов монастырь, в Семиключье. Но я сразу примкнул к тем, кто отправлялся в Тарханы. Видимо понимая, что еще одной возможности побывать в этих краях не будет. Да и та, что предоставилась, сбывалась со скрипом. Почему-то отказывался ехать в Пензу, ссылаясь на занятость, а организаторы же проводимого там фестиваля “Православие на телевидении, радиовещании и в печати” настаивали на моем присутствии. Но стоило только согласиться выскочить на пару дней, как энтузиазма с их стороны поубавилось. И, несмотря на все договоренности, не встреченный никем, я метался какое-то время по Пензенскому вокзалу в поисках телефона-автомата, чтобы только узнать: если самому добираться до места проведения фестиваля, то ехать-то куда? В конце концов все разрешилось: меня наконец встретили, куда надо привезли, и опыт я приобрел бесценный.
Обжившись в санатории “Березовая роща” на берегу Сурского водохранилища, где проходил фестиваль, впредь не отказывался от того, что само идет в руки. Знакомство с Василием Дворцовым, заместителем главного редактора гламурно-патриотического “Русского журнала”, добродушным бородачом, взгляд которого на современные российские реалии был далеко не благодушным, стало на этом пути как бы пробным камнем. С Василием нас поселили в одном номере, и за банкетным столом мы оказались волею судеб рядом. Но, когда из двух экскурсий нужно было выбирать одну, не кочевряжась, я выбрал Тарханы и о том, что не смог в тот раз побывать в пещерах Сканова монастыря и на уникальных пензенских источниках, старался не сожалеть. И Бог сожаления не давал: жена из паломнической поездки в Варницу, на родину Сергия Радонежского, привезла два фильма о святых источниках России, один оказался полностью посвящен тем пензенским местам, в которых не довелось побывать. Теперь смотрю, как стекает вода по желобкам, собираясь в купелях, слушаю рассказ монашки из Троице-Сканова монастыря о загадочных Скановых пещерах, и ощущения, что я там не был, нет. И Тарханы не забываю...
Ветка Палестины в Образной комнате

Осень в Тарханах была похожа на Болдинскую. Горбатые ажурные мостики, барский дом, мощеные дорожки, дом ключника, казалось, были перенесены в этот дивный уголок пензенской земли из не менее дивного уголка земли нижегородской. А, может быть, впечатления от вымечтанной в свое время поездки в Болдино были настолько сильны, что обитые зеленым сукном столики, анфилада комнат в доме лермонтовского детства вполне соотносились с похожими комнатами и ломберными столиками болдинского пушкинского периода. Да и сам Лермонтов писал: “Барский дом был похож на все барские дома: деревянный, с мезонином, выкрашенный желтой краской, а двор обустроен был одноэтажными флигелями, сараями, конюшнями и обведен валом, на котором качались и сохли жидкие ветлы”.
Но сказано же: “У каждого свой путь”. И, вступая в Образную комнату, больше напоминающую коридор, связующий смежные помещения, понимаешь, откуда что растет. В 1828 году под руководством учителя рисования А. Солоницкого четырнадцатилетний Михаил Лермонтов сделал копию с работы А.П. Лосенко “Андрей Первозванный”. Эта копия, занимающая в экспозиции Образной комнаты видное место, будет посильнее иных оригиналов. Запечатленный на ней апостол предстает не отстраненным еще от земного старцем, но уже с устремившимся взглядом в неведомую нам высь исполином духа. По земным нашим понятиям, старик стариком - седая борода, морщины на челе. Но светлая сила уже наполняет его тело, и мгла этот свет не объяла - в картине это явно читается, видится...
Почему эта комната Образная? Потому что ни в одной другой такого количества икон, лампад, киотов, образов нет. И ничто не отвлекает от молитвенного их созерцания, ощущения теплой веры, сердечного внимания, которыми была окружена почти половина жизни поэта, проведенная им в Тарханах. И есть некая закономерность в том, что именно в Образной комнате своего знакомого А.Н. Муравьева Лермонтов написал свое знаменитое стихотворение “Ветка Палестины”, из которого помнятся хрестоматийные строфы:
Скажи мне, ветка Палестины:
Где ты росла, где ты цвела?
Каких холмов, какой долины
Ты украшением была?
У вод ли чистых Иордана
Востока луч тебя ласкал,
Ночной ли ветр в горах Ливана
Тебя сердито колыхал?
Но не забываются и другие, не так часто повторяемые:
Заботой тайною хранима,
Перед иконой золотой
Стоишь ты, ветвь Ерусалима,
Святыни верный часовой!
Прозрачный сумрак, луч лампады,
Кивот и крест, символ святой...
Все полно мира и отрады
Вокруг тебя и пред тобой.
Конечно, и Образная комната барского дома в Тарханах могла питать эти строки. Но, покидая ее, видишь: в других комнатах икон поменьше. В первой комнате Михаила Юрьевича всего одна - «Споручица грешных». Но окружает ее такое количество личных вещей поэта, что невольно отвлекаешься. Вот рукоять ятагана - ее сжимала рука Лермонтова. Вот трубка, которую он курил, - аккуратно разобранная и сложенная в коробочку, напоминающую створки раскрытой раковины, в которой могли и жемчужины находиться. Вот портсигар, плоский, жестяной, на верхней крышке собака нарисована, явно охотничья. Раскроешь - а там пять папирос, и надпись на внутренней стороне крышки: “Лермонтов - убит Мартыновым в Пятигорске, 1841-го июля 15-го. Грустное воспоминание! Подарена Лермонтовым А.Г. Реми”. В спальне бабушки поэта Е.А. Арсеньевой экспонируется икона “Спас Нерукотворный”. Именно экспонируется, потому что, тяжело переживая известие о гибели внука, Елизавета Алексеевна распорядилась вынести эту фамильную реликвию, икону замечательной древней живописи, сказав при этом: “И я ли не молилась о здравии Мишеньки, а Он все-таки его не спас”.
Бабушку можно понять - во внуке она души не чаяла, окружала его, рано оставшегося без матери и лишенного нормального общения с отцом, вниманием и заботой... Лепит Мишенька из талого снега фигуры в колоссальный рост - не пора ли ему для образования скульптора в учителя нанять? Бойко рисует, рифмует “кошка-окошко”, “пол-стол”, про музыку своего сердца в дневник записывает? Вот ему классная комната, учебными принадлежностями в которой третья глава “Евгения Онегина”, лепной рельефный глобус, крашеные воски, ртутный барометр, астрономические и географические карты. Приглашались в дом и гувернеры: немка Христиана Осиповна Ромер, бывший солдат Наполеоновской армии Жан Капэ. Потом, в 1840-м, Белинский скажет: “Он славно знает по-немецки и Гете почти наизусть дует. Байрона также режет в подлиннике”. А исследователи живописного наследия Лермонтова будут уверять: если бы литература не стала главной страстью поэта, из него мог бы получиться выдающийся художник...
Темный дуб над белой часовней

Почему мир, в который он шагнул из Тархан, не приумножил любви, а разил молниями, как высокое дерево? Кстати, в годовщину гибели Лермонтова в Тарханах разразилась небывалая гроза, и молния попала в огромный, могучий дуб. Все, что от того дуба осталось, - за стеклом, как еще один экспонат. А пройдешь по аллее к часовне, в которой усыпальница Арсеньевых - Лермонтовых, и увидишь слева будто черной краской выкрашенный дуб. Часовня белая-белая, а дуб темный-темный, только крона , еще не тронутая дыханием осени, зеленеет. Все, как поэт предсказывал:
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь.
Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.
В белой этой часовне, ставшей фамильным склепом, довольно глубоко, в большом железном саркофаге - прах поэта, привезенный в апреле 1842 года из Пятигорска в Тарханы. Ты не над ним стоишь, а как бы ниже. И выходишь из часовни совершенно потрясенный, замечая чуть в стороне от темного дуба еще одно надгробие, на котором лермонтовские стихи, посвященные отцу. Споткнувшись о строчку:
Ты дал мне жизнь, но счастья не дал,
не смог читать дальше. Ушел в церковь святой Марии Египетской, покровительницы Марии Михайловны, матери поэта. Ей он посвящал другие слова: “Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхать ее, то она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать”. И рисовал в детстве: “Ребенок, тянущийся к матери”, “Мадонна с младенцем”. А повзрослев, уже писал “Кавказский вид возле селения Сиони”, “Маневры в Царском Селе”, “Сражение при Валерике”, “Атака лейб-гусар под Варшавой”, “Пейзаж с мельницей и скачущей тройкой”. И его самого художники запечатлевали все чаще то в ментике лейб-гвардии Гусарского полка (П.Е. Заболотский, 1837), то в черном мундире с эполетами (П.Е. Будкин, 1834). Как мало в этих портретах прежней детской открытости, что была подмечена в работах неизвестных художников, названных одинаково - “М.Ю. Лермонтов в детстве”...
Тарханская пора Лермонтова началась в 1815 году, когда родители приехали с ним, полугодовалым, из Москвы в Тарханы. Через два года мать умерла, и бабушка Елизавета Алексеевна продала на слом дом, в котором все они жили: она, Мишенька, Мария Михайловна и Юрий Петрович. На месте снесенного боярского дома - назовем его первым - и возвели храм во имя Марии Египетской. Дивный храм этот удивительным образом вписался в тарханский пейзаж, стал если не доминантой его, то местом значительным, утешительным. Под сводами его как-то легко душе, спокойно сердцу. Освящена церковь в 1820 году. Дубовый с позолотой иконостас восстановили недавно, по фотографиям 1923 года. Иконы в большинстве своем тарханские, такого образа Николая Чудотворца я нигде не видел: в полный рост, немножко вполоборота и рукой так назидательно вошедшему указывает. Сохранились церковные книги лермонтовского времени. В одной из них, рукописной, есть запись о пребывании на исповеди в церкви Николая Чудотворца весной 1815 года Е.А. Арсеньевой, Ю.П. Лермонтова, М.М. Лермонтовой и их сына Михаила в возрасте “полугоду”. А в метрических книгах Михаил Юрьевич тринадцать раз был записан крестным отцом крестьянских детей. Еще одна запись в книге за 1845 год - о смерти бабушки поэта...
А сердце русское воспрянет для добра

Когда идешь от церкви Марии Египетской, Тарханы раскрываются по-другому. Аллея, затененная акациями, ведет к пруду и беседке. Дорожку от барского дома - назовем его вторым (или третьим?) - пересекает старая сосновая аллея. По скату горы до самой реки расстилается фруктовый сад - его называют Средним. А есть еще Круглый, в основном яблоневый, он расположен на другом берегу пруда. Дальний сад отличает оригинальная планировка - аллеи расходятся как правильные лучи. Вот только в жизни не все так ровно и правильно, десятилетия проходят, чтобы иную загогулину судьбы выправить. Вот и прах отца Лермонтова был привезен в Тарханы только в 1874 году и захоронен в стороне от семейного склепа - Елизавета Алексеевна зятя недолюбливала. А сам поэт, глубоко переживая семейную драму, писал:
Прости! Увидимся ли снова?
И смерть захочет ли свести
Две жертвы жребия земного?!
Как знать? Итак, прости, прости...
Ты дал мне жизнь, но счастья не дал,
Ты сам на свете был гоним,
Ты в людях только зло изведал,
Но понимаем был одним...
Это прочиталось уже потом, по возвращении из залитых осенним солнцем Тархан в родные пенаты. И как-то в строку пришлось записанное Виктором Астафьевым в книге отзывов лермонтовского музея-заповедника “Тарханы”: “Пусть каждая травинка, каждое дерево растет здесь и радуется жизни земной, а сердце русское воспрянет для добра, и не меркнет память наша, и совесть не утихает”.
И в самом деле пусть растет и радуется, воспрянет и не меркнет, не утихает. Без Тархан, где прошли не просто детские и отроческие годы великого русского поэта, но прошла добрая половина его короткой жизни, вместившей всего лишь 27 лет, много ли было бы нам понятно в судьбе искавшего себе сильных соперников в шахматных баталиях и кровопролитных сражениях человека, безумно талантливого, способного одинаково остро чувствовать распад эпохи и семьи, откликаться на смерть Пушкина гневным стихотворением “На смерть поэта” и осмысливать в “Думе” судьбу целого поколения, богатого ошибками отцов... А с Тарханами все встает на свои места, и в романе “Вадим” читается: “Смеркалось, подали свеч, поставили на стол разные закуски и медный самовар... По стенам чернели высокие шкафы, наполненные домашней посудой”. И письмо 1836 года, адресованное Лермонтовым Раевскому, в прошедшее время не переводится: “Я теперь живу в Тарханах, в Чембарском уезде, у бабушки, вот тебе адрес на случай, если ты его не знаешь...”