Таинственный Мастер

15 мая, исполняется 120 лет со дня рождения самого таинственного и самого мистического писателя советской эпохи – Михаила Булгакова. И, да! – не побоюсь этого слова – самого великого писателя ХХ века, написавшего самый великий роман столетия – «Мастер и Маргарита».

И это не только личное мнение или отношение вашего покорного слуги. Не помню точно, где и когда, но не так уж давно был проведен широкий опрос активно читающей публики – какой роман достоин звания лучшего романа ХХ века. Безоговорочным лидером был признан булгаковский «Мастер». Даже в Польше, традиционно русофобской стране, «Мастер и Маргарита» был признан лучшим романом прошлого века. Этот импровизированный рейтинг читательского голосования говорит о многом.

Мне рейтинги и опросы не нужны, я и без них считал и считаю Булгакова лучшим писателем ХХ века. Он не получил Нобелевской премии, как Шолохов или Бунин, как Солженицын или Бродский. Но, во-первых, это не важно. Шекспир тоже не получал Нобелевской премии – это не мешает считать его величайшим английским писателем всех времен. А во-вторых, это не его вина. Величайший роман мастера вышел лишь через четверть века после его смерти. А посмертно Нобелевскую премию не присуждают. Так что пусть Шолохов Шолоховым, а Булгакова все равно читают чаще и больше. И будут читать и перечитывать, захлебываясь от восторга, впивая сказочные в своем созвучии и мелодичности строки: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды... Пропал Ершалаим - великий город, как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма, напугавшая все живое в Ершалаиме и его окрестностях. Странную тучу принесло с моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца нисана».

Эти строки можно читать только вслух и только нараспев: поэзия, которой они насквозь пронизаны, не дает возможности поступить иначе. И сравнить их с другим отрывком того же романа того же Булгакова – кажется, они вышли из-под пера двух совершенно разных писателей.

«Эх-хо-хо... Да, было, было!.. Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями? Перепела по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А в июле, когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе, - на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..»

Сарказм, невероятный в своей энергии и издевательстве сарказм! Мощный, как резкая сатира Салтыкова-Щедрина. Утонченный, как гоголевская издевка. Печальный, как сдержанная улыбка Чехова. И заразительный, как гомерический хохот Ильфа и Петрова. И все это – в одном авторе, сатирический дар которого едва ли не превосходит его драматический талант и мистические прозрения.

Эта невероятная разносторонность Булгакова является лучшим свидетельством его гения и потрясающего мастерства. В русской литературе таким же разносторонним и многоплановым писателем, которому одинаково хорошо удавались самые разные стили и жанры, был, пожалуй, разве что только Пушкин. Можно говорить о типичном стиле Лермонтова, Есенина или Маяковского; невозможно говорить о типичном стиле Пушкина. Можно говорить о типичном стиле Толстого, Достоевского или Шолохова; невозможно говорить о типичном стиле Булгакова. Он у него узнаваем, да (как легко узнаваемо любое из произведений Пушкина), но говорить о каком-то одном литературном почерке или даже языке не приходится.

Булгаков одинаково блестяще владел самыми разными стилями и языками. Он умел набросать и блистательный скетч, где каждая строчка вызывает гомерический хохот («Похождения Чичикова»), и драматичный, насыщенный таким трагизмом от которого хочется выть, рассказ «Ханский огонь». Язвительная, беспощадная сатира «Собачьего сердца» - и рядом донельзя поэтичная, щемящая «Белая гвардия». Дурацкий, совершенно бесшабашный скетч в стиле варьете «Зойкина квартира» и отчаянный глухой плач по гибели старого русского мира «Бег», в своей пронзительности затмевающий яростные бунинские «Окаянные дни».

Как ему это удавалось – непостижимо! В одном коротеньком отрывочке Булгаков умел сравняться и превзойти лучшие образцы русской и мировой литературы. Молитва Елены Тальберг-Турбиной в «Белой гвардии» отсылает к «Плачу Ярославны». Коротенькие, забавные и печальные, грустные и смешные рассказы из «Записок юного врача» перекликаются с лучшими произведениями Чехова. «Похождениями Чичикова» можно заменить всего Зощенко и половину Ильфа и Петрова, а если сравнивать в глубине и величии, скажем, «Короля Лира» и «Бег», то совершенно еще неизвестно, кто бы взял верх. Ну и, конечно же, таинственная, великая, непостижимая в своей гениальности книга – «Мастер и Маргарита».

Тут невозможно ничего говорить, тут остается только читать, восторгаться и благоговеть перед гением мастера, создавшего такой шедевр. Лучшие умы полвека уже бьются над его разгадкой и до сих пор еще не пришли ни к какому определенному единому мнению. Ярчайшие детали довоенной сталинской Москвы перекликаются с точнейшими, документальными подробностями Иерусалима времен Тиберия и Пилата. И даже это бледнеет на фоне мистических глубин, открывшихся в бездонном глазе Воланда, пугающей любви двух одиноких сердец, дважды сведенных вместе сатаной, и бесчисленных таинственных аллюзий, символов и аналогий, пронизывающих весь роман едва ли не каждым словом и строчкой. Эту книгу можно перечитывать десятки и сотни раз, и все равно не начитаться досыта и не разгадать до конца. Если бы Булгаков ничего больше не написал и не создал, кроме «Мастера и Маргариты», он и тогда бы заслуживал прижизненный памятник и вечную память благодарных потомков. Он жизнью своей заплатил за этот роман. И все, что мы можем сделать в благодарность, - это снять с полки любую из его книг и снова перечитать, в который раз ощутив непредвиденный восторг. Мастер, наверное, был бы благодарен за такое признание его творчества.